Камила - Станислава Радецкая

— Дура, — заметил он, когда молчание затянулось, и сел рядом, брякнув ложкой о стол. В руке Ганс держал плошку с кашей, но есть не торопился. — Все вы бабы — дуры.

Я пожала плечами и крепче уцепилась за кружку.

— За свою невесту я бы ему ноги выдернул. А ты все дразнишь меня, то юбку поднимешь, то наклоняешься… — он искоса взглянул на меня и взял ложку. — Мне, знаешь, человека убить — раз плюнуть. А ты и вовсе девка, да еще и страшная. Что в тебе нашел, не пойму…

— Хочешь меня убить?

— Порой. Когда ты трешься рядом с ним. Дала бы мне в первый раз, я б и отстал.

Он ел кашу быстро, неаккуратно, точно его душила злоба. Мне были неприятны его движения, мне не нравился он сам, но Ганс мог мне пригодится.

— Приходи сегодня вечером на конюшню, — неожиданно вырвалось у меня. — Чуть раньше девяти.

Он недоверчиво заглянул мне в лицо, и кривая усмешка поползла вверх, обнажая его неровные зубы. Я уткнулась в свое молоко, чтобы не сказать еще что-нибудь.

— Приду. Только не вздумай потом идти к нему.

Я дернула плечом, и Ганс вытер пальцы о штаны и взял меня за руку.

— Ты поняла мои слова. Посмеешь — шею сверну.

—И пойдешь на виселицу.

— Ни одна баба мной вертеть не будет. Нашлась ведьма! — На нас обернулись, и мне захотелось сжаться в комочек, исчезнуть, но жесткий корсет не давал мне этого сделать.

Ганс отбросил мою руку, доел кашу и встал, не глядя на меня.

— В девять, — будто бы сам себе сказал он. —Попробуй только меня обмануть. Под землей достану.

Я не ответила, но кивнула, принимая его слова. Похоже, он говорил всерьез, хотя раньше слыл добродушным малым, пусть и с характером.

В углу потолочной балки висела паутина, которую еще не заметила кухарка. Паук темной точкой замер на самом краю, поджидая невнимательную жертву. Я глядела на его неподвижность, пока допивала молоко, и чувствовала в себе родство с ним, разве что свою паутину я соткала для хищника много больше меня самой. Ох, не порвалась бы она...

Когда внизу начались танцы и музыка скрипки и клавира заполнила дом, я не находила себе места. Дорожное платье госпожи лежало на ее кровати, почищенное и выглаженное; мне не хотелось на него смотреть, оно было мне упреком. Все валилось из рук: иглой я трижды попала себе в указательный палец, когда села вышивать; слова в книге, которую я взяла полистать со стола госпожи, путались и мешались, точно это был не куртуазный роман, а философский трактат; вдобавок я опрокинула чернильницу на бюро, испортила несколько листов и извела немало промокательной бумаги, чтобы осушить чернильное море и не оставить следов на поверхности.

Госпожа вернулась после восьми: раскрасневшаяся и счастливая. Внизу принялись играть в шарады, и она отпросилась у матери полежать немного, чтобы отдохнуть от танцев. Она рассказала, что приехал человек, которому ее прочат в жены — «ужасный старик, урод и зануда, ест как свинья и пьет как лошадь», — и заметила, что даже если бы у нее никого не было, она бы убежала от него с любовником, чтобы показать ему: не все можно купить. Я мельком видела этого господина. На мой взгляд, он ничем не отличался от прочих, разве что меньше сорил деньгами.

Я помогла баронессе переодеться, и она с любопытством спросила, как я собираюсь ее вывести из дома. Не будет ли кто удивлен тем, что по дому шастает какой-то юнец? Я неловко пошутила, что всякий раз как мы кого-то встретим, нам придется начать целоваться, чтобы не возникало лишних вопросов, но баронессе эта мысль понравилась, и она пообещала преподать мне несколько уроков.

К счастью, на пути вниз нам никто не встретился. Меньше всего мне хотелось изображать распутницу на глазах у слуг и гостей, и без того я чувствовала себя паршиво, пока держала госпожу за потную ладонь, словно это прикосновение и тайное бегство связывали нас крепче любых иных уз. На дворе бушевал ветер, бросал мелкий дождь в лицо, его порывы заглушали музыку и смех, что доносились из полуприкрытых окон. Моя душа точно раздвоилась: я видела себя со стороны и изнутри одновременно, и мне казалось, что сейчас земля разверзнется перед нами, и я провалюсь вниз, как тот несчастный путник из Грюнвезена, что встретился с дьяволом, и воздастся мне за все, что задумала, за все, что сделала.

Решительность баронессы поумерилась; дурную погоду она приняла за плохой знак. Пару раз я была уверена, что она повернет назад, но госпожа лишь крепче сжимала мою руку. Она не сказала ни слова — да я бы их и не услышала из-за ветра. У самых конюшен баронесса неожиданно обняла меня, и я почувствовала, как она дрожит. Она напомнила мне детей, с которыми я когда-то возилась у дяди: когда им было плохо или грустно, они всегда старались прижаться к тому, кто мог их защитить. Я погладила баронессу по щеке, и буря чуть не сорвала с нее треуголку. Мы были почти ровесницами, но сейчас я чувствовала себя много старше: на полвека, на сотню лет, и я опять не смогла предостеречь ее от того, к кому она идет, как будто внутри меня сидел хихикающий бес, подталкивающий посмотреть, что будет, нашептывающий, что все к лучшему и, если с моей госпожой что-то случится, — это козырь в моих руках -- тогда-то убийцу повесят. Я ненавидела себя за подобные мысли: и жалость, и расчет мешались воедино; ведь госпожа мне доверяла и