Камила - Станислава Радецкая

Слишком часто она глядела на господина Штауфеля, когда в саду устраивали игры и развлечения для гостей, и всякий раз оказывалась где-то рядом с ним. Думаю, он знал, что сестра его друга влюбилась в него и, как капризное дитя, желала, чтобы любимый принадлежал ей до мозга костей. Баронесса не говорила мне об этом, но все ее поступки, все ее помыслы сводились к этому человеку, и я иногда осторожно намекала, что стоило бы подумать о почтенных родителях и вести себя достойно своего рода. На это она огрызалась, что я брюзжу как старуха, и что она прикажет мне отправиться назад на кухню мыть горшки, и там для меня самое место. Угрозы своей баронесса выполнять не торопилась, и я по-прежнему сопровождала ее во всех ее затеях, разве что отказывалась вновь садиться на лошадь.

Прошло примерно две недели, и лето дошло до своего пика, чтобы начать увядать в ожидании осени.

В тот вечер я принесла госпоже легкий ужин, чтобы она подкрепилась после танцев, но в назначенное время юная баронесса не явилась. Я подумала, что она потеряла счет времени за танцами, и волноваться не стала; вместо того я распахнула окно в ее комнате и села на подоконник, чтобы починить чулки, пока еще не зашло солнце. Работой я увлеклась быстро и не сразу услышала, что снизу меня окликают.

— Эй, гордячка! Не хочешь прогуляться сегодня вечерком, послушать соловья?

Я опустила шитье на колени и взглянула вниз. Там стоял Ганс, широко расставив ноги. Он заложил пальцы за солдатский ремень, который носил поверх своей куртки, и глядел прямо на меня бесстыжими голубыми глазами.

— Не хожу с теми, кто не стесняется орать под хозяйскими окнами, — отрезала я.

— Подумаешь! Они все равно делают вид, что танцуют. Пойдем, прогуляемся, не задавайся. Ты сохнешь подле своей госпожи, так и вся жизнь пройдет.

Я пожала плечами. Идти мне никуда не хотелось, и я с тоской взглянула вдаль, на дорогу за воротами. Мне показалось, что у сторожки привратника стоят двое: то ли обнимаются, то ли держатся за руки, отсюда было трудно разглядеть. Я мечтала, чтобы кто-нибудь прогнал наглого слугу из-под окна, но как назло никто не торопился появиться из дома или из сада.

— У меня дела, — наконец ответила я, вообразив, что это был достойный ответ. — Мне надо дождаться свою госпожу.

— Да брось, — он подмигнул мне. — она вернется сегодня не рано. У тебя еще уйма времени.

— Не рано? Откуда ты знаешь?

— Я видел, как она ушла гулять с одним из гостей. Девка всегда девка — знатная или нет, на уме только одно.

— Это у тебя на уме только одно! Куда они пошли? — я забеспокоилась, потому что не хотела, чтобы баронесса наделала глупостей, и знала, если что случится, ее мать обвинит во всем меня, да и сама себе я не прощу ротозейства.

— Спускайся, покажу.

Я чуть замешкалась, пока убирала шитье. Просто посмотрю, все ли с ней в порядке, уверяла я себя, чинно спускаясь с крыльца и делая книксен господам, гулявшим в саду, удостоверюсь, что она в безопасности. Ганс уже поджидал меня на тропинке и приобнял за плечи.

— Ты точно правду говоришь? — я ему не доверяла и только сейчас подумала, что он мог обмануть меня, чтобы выманить из дома.

— К чему мне врать?

От него пахло табаком, лошадьми, опилками, потом и миртовым маслом, которым он смазывал парик. Не знаю, в чем был трюк, но эти запахи так причудливо перемешивались, что меня воротило от их убийственной смеси. Я вывернулась из его объятий и приказала:

— Веди меня к госпоже.

Он усмехнулся, потому что мой голос дрожал, но обнять меня больше не пытался. Мы прошли по тропинке, которая круто сворачивала к рощице: здесь кое-где еще стояла вода, и дорожку развезло черной глубокой грязью. Всякий раз Ганс помогал мне перебраться через лужи: он то подавал мне руку, то просто-напросто подхватывал меня, чтобы поставить уже на сухом месте; в высоких сапогах он штурмовал грязь, как конь-тяжеловоз. Я была одета не для походов через лес, и назойливое комарье атаковало меня со всех сторон, пока Ганс не накинул мне на плечи куртку, провонявшую его телом. Он странно поглядывал на меня и молчал, пока я наконец не поинтересовалась:

— Далеко еще? Разве они могли пойти здесь, по такой грязи?

— Они пошли поверху, — неохотно отозвался он. — Мы просто срезаем путь.

Я не ответила, но обругала себя дурой, что послушала его. Если сейчас я скажу, что он обманул меня, то он может бросить меня здесь, в этом царстве насекомых и мха, где ветки так и норовят впиться в лицо, сорвать чепчик и растрепать прическу. Как я вернусь одна назад по грязи? Но тогда куда он ведет меня? Зачем — я понимала, и мне это тоже не нравилось.

Солнце садилось и быстро смеркалось. Холод и сырость проникали даже под суконную куртку, в которую я не могла закутаться, потому что меня тошнило от запаха. Тропинка пошла вверх, вихляя среди кустов голубики, и Ганс протянул мне руку и помог подняться по крутому склону. Здесь было сухо, и противное жужжание комаров исчезло. Я остановилась передохнуть и почистить свои туфли от налипшей грязью сучком, но мой спутник повлек меня за собой.

— Мы почти рядом, — поторопил он.

Лес поредел, и среди стволов высоких деревьев показалось закатное небо. Розовое, золотое, малиновое на горизонте, оно незаметно превращалось в темную синеву, на которой