Камила - Станислава Радецкая

смотрела на его жесткое, неприятное лицо. Он поцеловал баронессе руку, и неожиданно мне захотелось оказаться в своей комнате. Я неловко наклонилась в седле, чтобы спрятать лицо, и неожиданно выскользнула из стремян и упала на землю, больно ударившись плечом.

Никто не поторопился помочь мне, и я кое-как встала, цепляясь за сбрую лошади. Ноги у меня дрожали, зад болел, и я чувствовала себя, будто перед приступом лихорадки.

— Где ты нашла этого оборванца, сестренка? — Карл-Йозеф глядел на меня в упор, сверху вниз, и я опустила глаза. — Только не говори мне, что это твой конюх.

— Это не оборванец, а моя собственная служанка, — надменно возразила баронесса. — Я хотела прокатиться к озеру без вороха слуг.

— Служанка? Она же не умеет держаться в седле.

— И что? Верховая езда не латынь, знаете ли.

— А ты стала еще несдержанней на язык, — неодобрительно заметил он. — Съездишь на озеро в другой раз, а сейчас – давай-ка домой, если не хочешь, чтобы родители узнали о твоих проделках. Штауфель, не подвезешь ли служаночку? Смотри, как она скромна, сама невинность, хотя щеголяет в штанах, точно венская бабочка, — брат баронессы отпустил дробный смешок, и я покраснела, а баронесса возмущенно фыркнула.

Господин Штауфель молча подъехал ко мне и помог мне забраться в седло перед ним. От него пахло так странно, что у меня закружилась голова, и тошнота подступила к сердцу. Он крепко меня обнял, и страх парализовал меня, как будто вокруг я оказалась в объятьях огромной змеи. Я искоса взглянула на него: обыкновенное лицо, изрытое оспой, почти ничем не примечательное, но тут же отвела взгляд, как только он посмотрел в ответ. Мне отчего-то казалось, что он знает меня, а я — его, и нас связывает нечто, что крепче любых уз.

На обратном пути он пару раз обратился ко мне, но я будто одеревенела и только кивала или отрицательно мотала головой, цепенея, как только он наклонялся к моему уху. Баронесса и ее брат оживленно беседовали, беззлобно, но безжалостно подкалывая друг друга, и в другой раз я бы с интересом прислушалась к этой беседе, чтобы окунуться в мир, который мне был неведом, в отношения, о которых я могла только мечтать. Гнедая шла на поводу, теперь совсем смирная, и не пыталась больше показывать свой норов. Я бессмысленно глядела перед собой и мечтала, чтобы дорога назад закончилась как можно скорей. Старика с хворостом на обратном пути мы не встретили, должно быть, убрался подобру-поздорову, и я ему позавидовала.

В усадьбе нас уже ждали, и мне досталась от самой баронессы пощечина за то, что я потакаю капризам ее дочери, и вторая — за то, что сама осмелилась одеться в мужскую одежду и позорю свой пол, который дарован мне Господом. К счастью, хозяйка была слишком рада приезду сына, иначе мне бы досталось побоев куда как больше — за себя и за юную госпожу. С пылающими щеками я отправилась к юной баронессе, чтобы уговорить ее привести себя в божеский вид, но и она отругала меня за то, что я, подобно черни, не могу удержаться в седле.

В этот день у меня все падало из рук, но госпоже было не до меня. К вечеру приехали первые гости, прослышавшие о том, что вернулся молодой барон, и дом заполнился людьми и их слугами, каждого из которых надо было устроить на ночлег. Меня не порадовал ни разноцветный искусный фейерверк в саду, ни остатки от пира, которые отдали слугам, потому что невольно я все время натыкалась на господина Штауфеля, который точно нарочно попадался мне на глаза. Юная баронесса грозно поглядывала на меня, но ничего не говорила; у меня было чувство, что гроза еще впереди, и, как оказалось позже, я не ошиблась.

Праздник в честь возвращения сына рос и ширился, и приезжали все новые гости со своими семьями, и некоторые из них вознамерились остаться на несколько недель, и потому теперь я вставала куда как раньше, а ложилась позже — забот у меня прибавилось, а остаться в одиночестве не удавалось вовсе, даже когда мне надо было сделать тайные дела, которые не показывают чужим глазам; я все время была в компании иных служанок, старых и малых, которые безумолчно болтали, пока их господа были заняты разговором или обедом. Я не принимала в их беседах участия и вновь прослыла гордячкой, которая гнушается водиться с равными себе, особенно после того, как прогнала красавца Ганса, который пригласил меня сходить с ним на танцы, когда суета закончится. Он слыл сердцеедом, и так самодовольно вскидывал квадратный подбородок, когда подходил к женщине, что мне сразу хотелось спрятаться от него и его сального взгляда. Он любил подстерегать девушек у выхода с кухни, чтобы заигрывать с ними, и один раз мне не повезло при нем застирывать рубашку юной баронессы. Ганс беззастенчиво пялился на меня сзади и подзуживал, что такое белье стирают не руками, мол, правильной прачке пристало снять чулки и плясать в тазу, придерживая юбки, но я боялась его и оттого делала вид, что не слышу его и не вижу.

Юная баронесса теперь была часто задумчива. Вокруг нее роем вились кавалеры, несмотря на то, что мать не разрешала ей долго задерживаться у взрослых, отсылая иной раз играть с детьми. Госпожа приходила в бешенство, когда слышала эти слова, и даже под белой краской на ее лице я замечала, как она покрывается красными пятнами злости. Негодование ее изливалось на меня: наедине баронесса цеплялась к самым моим безобидным жестам, обвиняя во всех смертных грехах, и лишь изредка говорила, что мать ее молодится, не хочет быть старухой, и мечтает, чтобы ее дочь навсегда осталась неразумным несмышленышем. Она заставляла меня лгать ее родителям, что она неважно себя чувствует, что ею овладела тяга к знаниям, что ей хочется побыть в одиночестве, но сама отправлялась на прогулки с подругами и кавалерами, и я видела, кто ей нравится — тот, кого я все еще не могла перестать