Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

Вчера, когда я качалась на старых качелях, он подошёл и присел рядом. А затем, не глядя на меня и уставившись в какую-то точку вдали, серьёзно промолвил: "Тамара, тебе не обязательно выходить за Алексея, если ты этого не желаешь. Никто не может тебя заставить. И помни, что твой старый Дока всегда рядом, чтобы помочь и защитить".

Мне захотелось его крепко обнять и поделиться всем-всем-всем, как я делала в детстве. Но слова почему-то застряли у меня в горле, и единственным, что я смогла выдавить, было: "Да, я знаю".

"Ну, не забывай, что я сказал – я всегда рядом", – повторил он, слезая с качелей, которые терпеть не может, поскольку от них у него всегда кружится голова, и ероша свои седые волосы, как постоянно делает, когда волнуется. Потом он медленно пошёл прочь, задумчиво пиная по пути белый камешек. Я хотела позвать: "Доктор! Доктор! Вернитесь, скорее! Помогите – мне никак нельзя становиться женой Алексея – он же сумасшедший – у него припадки".

Но я вновь не смогла на это решиться, и будущее видится столь же безнадёжным, как и прежде.

22 сентября

Ну, наконец-то мне удалось рассказать Маме, что той ночью произошло. Но почему-то мои слова прозвучали неубедительно и весьма глупо.

Я начала с того, что поведала ей о своём письме, где просила Алексея разорвать нашу помолвку. Она была крайне шокирована и, как я и ожидала, устроила мне грандиозный разнос. Она сказала, что я "коварная, лживая, непослушная, неблагодарная, невежественная" и всё в таком духе. Что ж, эти нотации выбили меня из колеи, и когда я дошла до того, что произошло в Храме Венеры, всё прозвучало совсем неверно.

Я попыталась ей доказать, что он слишком много выпил, но она парировала, что он точно не был пьян, поскольку она бы это заметила и запретила гулять в парке (хоть бы раз она заметила, как повар навеселе подаёт ей вечернее меню с красным, как помидор, лицом и остекленевшим взглядом, что, как всем известно, означает водку).

Тогда я повела речь о том, как Алексей ответил на моё письмо, очень грубо меня схватив, прижав к себе и пугающе бормоча: "Ты выйдешь за меня замуж, выйдешь". Как сдавил меня столь крепко, что я, закричав, его отпихнула, после чего он меня толкнул, и я упала, и он тоже упал сверху, и у нас началась настоящая драка. А когда я стала царапаться и визжать, он чуть не задушил меня до смерти.

На это я "получила по полной". Нет смысла даже перечислять, что Мама обо мне наговорила. Я снова была не только непослушной и лживой, но и отвратительной, с совершенно неподобающим юной леди поведением, маленькой девочкой, которая на самом деле и затеяла драку.

"Ты прекрасно знаешь, что ни один джентльмен никогда бы так не поступил. Ты говоришь, что его толкнула, визжала, царапалась и дралась! Неудивительно, что он в итоге обошёлся с тобой так грубо. А удивляет меня то, что он тебя не отшлёпал; в конце концов, он твой будущий муж. О, Дорогая, Дорогая, какой ужас! Это чудо, что он тебя простил и написал столь доброе письмо. Оно явно показывает, как же сильно он тебя любит".

Ни слова осуждения в его адрес! Во всём только моя вина! Разве я не говорила, что это безнадёжно? Должно быть, со мной и правда что-то не так: либо я такая идиотка, что не могу ничего нормально объяснить, либо Мама действительно не видит в Алексее ничего дурного. И она запретила мне говорить хоть слово Папусе, или Доктору, или кому бы то ни было ещё, заставив дать ей честное слово.

Славою и честию венчай я

Было решено, что первого октября мы покинем Стронское, чтобы провести неделю перед моей свадьбой в Санкт-Петербурге.

Я стала загодя прощаться с окружавшими нас лесами и полями, лугами и деревнями, потихоньку и методично объезжая их верхом; а затем – с парком, фруктовыми садами и цветниками и, наконец, с самим домом.

Скорбя, я бродила из комнаты в комнату, прощаясь с местом, которое любила больше всего на свете, и строго следуя собственному ритуалу, специально разработанному для этого случая. Происходило всё следующим образом: вступая в комнату, я кланялась и бормотала: "Прощай, дорогое всё, что здесь есть. Когда мне доведётся увидеть тебя вновь, я уже буду другим человеком с другими глазами – замужней дамой. Девушка Тамара уходит навсегда, и её глаза больше никогда тебя не увидят. Итак, прощай, прощай". Затем я выбирала один предмет мебели, скажем, сервант, в качестве представителя всех кроватей, столов, стульев и других вещей в данном конкретном помещении и торжественно его целовала. А после уходила, опять низко кланяясь и всё так же шепча: "Прощай".

Однажды, когда я пятилась подобным образом из очередной гостиной, Танька, проходившая по коридору и остановившаяся в изумлении, дабы понаблюдать за столь необычным поведением, неожиданно подкравшись, сильно ущипнула меня за заднее место.

"Ради всего святого, Тамара, идиотка, что с тобой такое? Бормотать себе под нос какую-то чушь и кланяться в пустоту. Что ещё за новости!"

Когда же я всё объяснила, она расхохоталась, но лишь на пару секунд. А потом нахмурилась и, обняв меня, разрыдалась.

"Ох, ты бедная, бедная Крошка, – всхлипывала она. – Как же мне тебя жаль! Тамарочка, душенька, только скажи, и мы с Ванькой поможем тебе порвать с этой мерзкой тварью".

"Если бы только она сказала это месяц назад", – в отчаянии подумала я, также начав плакать. Но теперь уже слишком поздно. Я не могу с ним порвать. Это был бы страшный скандал! Да вдобавок по прошествии уже двух недель после визита Алексея …

"О чём это вы, детки мои, плачете?" – спросила Мама, выходя из своего будуара и удивлённо глядя на нас.

"Ох, ни о чём, ни о чём. Я просто прощалась со всем в доме, а Танька заметила, как я это делаю, и тогда мы обе распустили нюни", – объяснила я, в то время как Танька свирепо воззрилась на Маму.

"Разве ты не видишь, что чувствует Крошка? – раздражённо спросила она. – Правда, Мама, я тебя вовсе не понимаю! Тамара не любит этого мужчину, она несчастна – он чудовище. Давай разорвём эту помолвку прямо сейчас, сию же минуту".

"Довольно, Танька, – холодно сказала Мама. – Мы уже сто раз всё обговорили, и ты знаешь, что я об этом думаю. Алексей обожает Тамару