Четверокнижие - Янь Лянькэ
А в лагере я увидел то, чего никак не ожидал увидеть, все равно как если бы сюжет пьесы сделал совершенно неподходящий поворот. Но пьеса продолжалась, и актеры дальше говорили свои реплики. В тот день Мальчик вернулся из поселка. Железный замок, несколько дней висевший на двери Мальчика, теперь исчез, в проушине болталась пустая цепь, как ей и положено болтаться. Не знаю, какой по счету шел день двенадцатого лунного месяца, какой был месяц по новому стилю, январь или февраль, но солнце светило особенно тепло. Зима выдалась сухая и бесснежная, солнце каждый день выходило и повисало на небе без всяких опозданий. В пору выплавки стали на просторах Поднебесной вырубили и сожгли все деревья, а теперь великий голод добил и травы с кореньями. Земная твердь лежала, подставив небу голый песок, и стоило подуть малейшему ветерку, как пыль с песком поднималась до самого неба, и казалось, будто солнце укрылось за огромным желтым одеялом, подбитым ватой. Но в хорошую погоду, когда не было ветра, воздух становился таким прозрачным, что видно было, как парят над землей былинки и перышки. В тот день стояла хорошая погода, солнце стекало с казарменных крыш, затапливая двор теплой лужей. В лагере никого не осталось, только тепло и безмолвие громоздились во дворе. Увидев, что дверь Мальчика не заперта, я замедлил шаг, хотел зайти внутрь, рассказать Мальчику, что случилось на девяносто девятом участке, пока его не было. Ясное дело, Мальчик привез сверху продукты, все-таки наш Мальчик и сам был начальством. Если я расскажу ему, что случилось на участке, он обязательно даст мне муки. А если сдам ему записки с рассказом о связи Пианистки и того военного, Мальчик отсыплет мне еще больше муки и каленых бобов, и тогда я смогу хоть два дня, хоть три не ходить за семенами и все равно останусь жив. Но когда я шагнул к двери Мальчика, передо мной развернулась поразительная сцена.
Дверь в дом Мальчика со скрипом отворилась. Оттуда вышла Пианистка, словно актриса, что выступила на сцену из-за кулис. Не знаю, что она делала на участке, пока меня не было, но в поле она была одета в свою обычную синюю фуфайку, на потрепанных обшлагах фуфайки стояли зеленые заплаты. И за считаные минуты старая синяя фуфайка сменилась приталенной пунцовой курточкой с отложным воротником, в которую Пианистка наряжалась на свидания в печах, и штаны были не простые, а твидовые, и на ногах красовались черные матерчатые туфли с квадратным вырезом, отделанным вельветовой лентой. А когда Пианистка прошествовала мимо, в ноздри мне ударил аромат кольдкрема, словно я уронил лицо в куст османтуса. Не знаю, о чем говорила Пианистка с Мальчиком, что делала у него дома, но в руке она несла завязанный узелком носовой платок, а запах мучной лепешки, что рвался наружу из платка, я уловил с первого вдоха.
Пока я в оторопи стоял у ворот, Пианистка покосилась на меня и шагнула во двор, помахивая узелком с пампушкой. Вытянув шею, я попытался заглянуть в комнату Мальчика, пока Пианистка не захлопнула дверь, и успел увидеть, что на кровати, и прежде пылавшей красными цветками, лежит еще целая груда больших цветков, вырезанных из красной бумаги, потом над кроватью мелькнула худенькая спина Мальчика, и дверь проворно затворилась. Отрезала комнату с Мальчиком, будто ножом. Я перевел взгляд на стройную фигурку Пианистки, под солнечным светом она была словно розовая вербочка, что стоймя плывет по воде.
Я не пошел к Мальчику. Я беспокоился, что он перестал быть прежним Мальчиком: он повзрослел, пушок над верхней губой Мальчика стал черным и колючим. Быть может, хитрая ведьма Пианистка уже околдовала его и сделала мужчиной. Не знаю, ненавидел я Пианистку или завидовал, что молодость и красота неизменно приносят ей каленые бобы и лепешки, но пока я смотрел, как ее силуэт уплывает за угол казармы, клубок чувств у меня внутри кисло вонял, точно забродившая выгребная яма в разгар лета.
Мне вдруг очень захотелось пойти за ней и сказать, что, если она не поделится со мной пампушкой, я не только Мальчику — всем заключенным расскажу о том, чем она занималась в печах с мужчиной из девяносто восьмого участка. По счастью, стоило злобной мысли мелькнуть в голове, как за спиной послышались шаги. Кто-то из заключенных вернулся в лагерь. Их шаги удержали меня от того, чтобы пойти за Пианисткой или отправиться прямиком к Мальчику и рассказать ему все, что мне стало известно. Но теперь я понял, что должен глаз не спускать с Пианистки. Следить за каждым ее шагом, и тогда рано или поздно мне достанется часть еды, которую она покупает своим телом.
Вечером, когда все лежали в своих постелях, закутавшись в одеяла, я топтался на стылом дворе. Прохаживался от двери Мальчика к дверям женской казармы. Я был уверен, что ночью Пианистка отправится к Мальчику. И действительно, около полуночи, когда на небо поднялся месяц, а ветер со старого русла ледяными иглами пробирал до самых костей, Пианистка вышла из своей казармы. Притворилась, что идет по нужде, но, убедившись, что все спят и во дворе тихо, будто в озере с мертвой водой, постояла немного у нужника, откашлялась и направилась к дому Мальчика.
Я выскользнул за лагерные ворота. Пианистка вовек не узнает, что той ночью Писатель, который тайком строчит свою «Историю», прятался за воротами и видел все с начала и до конца. Ноги немели под порывами ветра, что гулял вдоль лагерной стены, а уши едва не отваливались от холода. Я переминался с ноги на ногу, тер друг о друга ладони и грел уши, пытаясь доказать себе, что еще не околел. И когда ночь перевалила на вторую половину, когда лунный свет из серовато-белого сделался льдисто голубым, я услышал во дворе шаги и увидел вороватый силуэт Пианистки. Она подошла к дому Мальчика и тихонько постучала в окно, — не услышав ответа, постучала сильнее. Не знаю, сколько раз ей пришлось стучать и что ответил Мальчик, но вдруг
