Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

дало мне время взять себя в руки. Вероятно, он сделал это специально, чтобы меня не выдало моё лицо. Ведь окажись он передо мной внезапно, мои щёки заалели бы, как спелые томаты, и все бы уставились на меня, отпуская грубые замечания и пересказывая сплетни. Не то чтобы меня это действительно волновало, поскольку я поделилась с Мамусей и Алексеем тем, какие чувства всё ещё испытываю к Грише, и моя совесть совершенно чиста. Я никого не обманываю. Однако когда Гриша наконец подошёл и поцеловал мою руку, мне захотелось закричать: "О, пожалуйста, пожалуйста, прямо сейчас предложи мне быть твоей женой и забери меня отсюда! Скорее, скорее!" Тогда бы я подобрала свой шлейф и выскочила с ним из дома, как заяц. Как бы я была счастлива и какой бы из-за этого разразился скандал! Даже сейчас я смеюсь про себя, представляя лица Алексея, его матери и священника. Прелестно! Шокирующее, скандальное поведение!

Ох, почему бы нам всем не поддаваться внезапным порывам – жизнь была бы гораздо приятнее! Забавно ощущать себя внутри нецивилизованной и дикой, внешне соблюдая все приличия, присущие "пёти́т фи моде́ль"46 … Интересно, чувствуют ли то же самое по-настоящему взрослые или старики. Остаются ли у сорокалетней женщины какие-то чувства или она живёт только прошлым? Хотела бы я знать. Насколько я понимаю, двадцать пять лет – это предел молодости, затем начинается и длится до сорока средний возраст, а потом приходит старость. Что же касается пятидесяти, шестидесяти, семидесяти – и вплоть до ста лет, то все они должны быть абсолютно одинаковы. Я, разумеется, имею в виду дам, потому что с джентльменами всё по-другому. Ещё бы, ведь только позавчера старый адмирал Белый попытался поцеловать меня в оранжерее, а все знают, что ему уж семьдесят два. А ещё есть дядя Анатоль с его тисканьем и старый барон Шорский. Всякий раз, видя хорошенькую девушку, он вставляет монокль в свой стеклянный глаз, резко топает правой ногой и восклицает: "Ха!" Дальше этого он не заходит – имею в виду, просто топает и кричит, – но ведь он стар, как мир, и, вероятно, рухнул бы, как рассыпавшаяся горка песка либо муравейник, если бы предпринял нечто более энергичное.

Но я увлеклась рассказом о старом бароне Шорском вместо того, чтобы описать, что дальше случилось в день моего обручения! Что ж, Алексей у нас оставался, и оставался, и оставался. (Наступит скука смертная, если он будет продолжать делать это каждый день!) Он остался на чай, потом на ужин, а потом остался на весь вечер и пил красное вино, бокал за бокалом, пока уже его лицо не засияло, как лампа, глаза не стали маслянистыми, а нос не покраснел. И он придвигался всё ближе, дышал всё громче и подёргивался. В конце концов настал знаменательный момент – он меня поцеловал … чмокнул прямиком в губы, чего никто никогда раньше не делал, так как Папуся, Мамуся и Дедуся целуют меня в лоб, а все остальные – в щёку. Это было нечто новое и необычайно неприятное, поскольку он продолжал тяжело дышать, сжимая меня и толкая, пока я не прижалась спиной к стене. Тогда он практически меня к ней пришпилил, так что я почувствовала себя бутербродом или сдутым воздушным шариком, в котором совсем не осталось воздуха. И всё, что я могла видеть, – это его идеальный, совсем побелевший нос, его закрытые глаза и капельку пота, катившуюся по его лбу. В этот миг я как следует оттолкнула его обеими руками – так и закончился мой первый поцелуй.

Наверно, и глупо, и стыдно признаваться даже в своём личном дневнике, что я прожила семнадцать лет и меня ни разу прежде не целовали, но как мог кто-либо из молодых людей это сделать, если я никогда, никогда, никогда не оставалась наедине ни с кем из них? Когда мне было пятнадцать, я ждала, что меня вот-вот поцелует Иван Иванович. Он был такой милый, вальяжный, рыжекудрый и румяный, но оказалась ли я с ним наедине хоть единожды? Нет, никогда! "Жаме́, у грон жаме́"47, – так говорила наша учительница французского, желая выразиться эмоциональнее.

И Гриша! Я знаю, он мечтал меня поцеловать, но мисс Бёрнс липла к нам, как банный лист, – дорогой, ненаглядный Гриша, как было бы чудесно, если б он это сделал! Но что же я получаю теперь взамен? Поцелуй от Алексея, в котором чувствуется привкус алкоголя и амбре парфюма! Это несправедливо, и я знаю, что меня лишили чего-то прекрасного. Даже мои тщательно помеченные фразой "пур ля жён фи"48 французские книги всегда восторженно описывали "лё прёмье безе́"49. И теперь я лишилась его навсегда. Что бы ни случилось, мне никогда не получить волнующий, поэтичный и прекрасный первый поцелуй от подходящего мужчины. Семнадцать, а уже разочарована! Что за ужасная удача!

С прошлой записи прошло всего пять дней, а всё уже перевёрнуто с ног на голову. На смену старому распорядку дня пришёл совершенно новый, и моя жизнь настолько изменилась, что я ощущаю себя совсем другой. Начнём с того, что больше нет "завершающих" занятий, и даже уроки музыки были отменены. Вместо этого я сплю по утрам допоздна, а затем у меня бесконечные примерки у портных, длящиеся до обеда. Во второй половине дня мы втроём – Мама, Алексей и я – разъезжаем с визитами по всему Санкт-Петербургу, оставляя карточки, когда нам везёт и мы не застаём никого дома, или входя в гостиные и выходя из них, если нас принимают. И процедура всегда одна и та же: Мамуся, как обычно, плывёт первой, медленно и с достоинством; за ней следую я, стараясь не подпрыгивать, как воробей, и не наступать ей на шлейф; а Алексей замыкает шествие, позвякивая шпорами, что звучало бы вполне приятно, если бы я не знала, на чьих они задниках. Затем Мамуся обнимает хозяйку, я делаю реверанс, а Алексей целует той руку. После этого мы вдвоём присоединяемся к компании молодёжи за большим чайным столом, в то время как старшие изящно рассаживаются небольшими группками, потягивая чай и переговариваясь вполголоса. Это страшно утомительно, поскольку после того, как я снова и снова говорю: "Добрый день – и добрый день – и добрый день", а ещё "Спасибо" – на каждое поздравление по поводу моей печальной помолвки, – мне приходится сидеть рядом с Алексеем, и одному Богу известно, каким это делается