Иван Фирсов - Спиридов был — Нептун

После скромного застолья, которое все-таки затянулось до полуночи, так как батюшка оказался словоохотливым собеседником, все время откладывал «посошок», Григорий проводил его до дома.

— Что в столице-то? — спросил на прощанье раздевший батюшка. — Наследник, наслышаны мы, не особо почитает нашу веру православную?

Спиридов озадаченно ухмыльнулся: «Глухомань, а все божьи слуги ведают». Ответил, что знал:

— Слухом, батюшка, земля полнится. Сказывают, в храмах Петр Федорович, их высочество, кренделя выписывает во время богослужения, чуть не петухом поет.

— Не к добру сие, — закашлялся, прощаясь, батюшка.

Утром не спавшая почти всю ночь мать благословила сына и, прощаясь, плакала, прижимаясь к нему.

— Пора бы тебе, Гришенька, невестушку приискать. Вон Олешенька второй год женат, внуками меня в письмах радует.

— В море, матушка, одни русалки водятся, — пошутил сын. — Олешке-то сподручней, на берегу их, девок, хороводы. Обещаю, ежели попадется где в московских проулках, своего не упущу...

В Москву Волконский и Спиридов приехали солнечным полднем. У Тверской заставы начинали строить горки и балаганы к Рождеству. Князь предложил заехать сначала в контору, а потом вдвоем отправиться к его родственникам.

— Разместишься покуда со мной, а там видно будет, — уговаривал он Спиридова, но получилось по-другому.

В Адмиралтейской конторе, в Сухаревой башне, их встретил оставшийся за старшего майор Безобразов. Он сразу же обрадовал Спиридова:

— Я вам комнатку приискал, неподалеку, на Сретенке, у вдовой генеральши. И плату она обещалась брать умеренную.

Потянулись конторские будни. Первую недели Волконский ездил представляться градоначальнику, полицмейстеру. Все они суетились перед приездом императрицы, наскоро познакомились с новы директором Адмиралтейской конторы. Спиридов начал знакомство с посещения Русских, Арифметических и Геометрических классов. Размещались они здесь же в, Сухаревой башне, комплектовались преимущественно из обедневших дворянских семей, иногда из так называемых «однодворцев», имевших во владении всего по одному крестьянскому двору. Принимали в эти классы и сыновей «из дьяков и подьячих и других сословий» в возрасте от 10 — 12 до 20 дет. Объяснялся такой «разнобой» и по сословиям, и по возрасту тем, что дворяне, особенно состоятельные, с неохотой отдавали своих чад в морскую службу, полную опасностей. Дворянские дети, закончив школу, направлялись в Петербург, в Морскую академию. Из остальных сословий выходили неплохие писаря, чиновники, секретари в разные конторы Морского ведомства.

Как ни странно, в классах было тепло, «школяры» одеты, обуты, с сытыми физиономиями.

— Сие заслуга прежнего директора нашего, Леонтия Магницкого, царствие ему небесное, — искренне сожалели, вспоминая последнего своего начальника, учителя и добавляли: — Еще бескорыстно проявлял заботу о нашем заведении капитан-командор Чириков, да жаль помер весной без времени, хворый был, здоровье потерял в дальних вояжах.

Вскоре начались Рождественские праздники. В отличие от Петербурга, в Москве народные гулянья привлекали жителей не только состоятельных кварталов, но и большие массы простолюдинов с окраин. Глядя на разношерстные толпы гуляющих подле Красной площади и на Лубянке, на Новинском, неподалеку от Арбата, и на Девичьем поле, Григорий Спиридов с большим удивлением встречал среди ремесленников и ямщиков, прислуги и кухарок именитых князей и помещиков с семьями, бродивших парами богатых щеголей и благовоспитанных дам с мужьями, титулованных городских чиновников и офицеров. Они, как и все гуляющие, покупали пироги, пили сбитень и вино на площадях у палаток и веселились от души.

«Пожалуй, большинство московских бар и барынь, — размышлял Григорий, разгуливая по праздничным улицам, — еще не вознеслись над народными обычаями и не чуждаются простого люда, как сие уже привилось в столице». Заметил он среди разгуливающих и часто попадающихся, чинно следующих семействами людей вполне зажиточных, но отличающихся от окружающих более скромными манерами и некоторой застенчивостью, особенно сопровождающих их девиц. Он как-то спросил об этом у Волконского, который бывал часто в Москве в гостях у родственников.

— Сие обычное явление, — пояснил князь, — состоятельные да и средней руки помещики в зиму стараются вывезти своих дочерей в Москву, на смотрины. Авось приглянутся кому, в поместьях-то молодых людей не сыщешь. А ты что, брат, никак кого приглядел?

— Покуда, Иван Владимирович, на горизонте таковые не просматриваются, но ежели покажутся, тебе первому сообщу, — шутливо ответил Спиридов.

У него с Волконским, несмотря на разницу в положении, сложились вполне приятельские отношения. Сейчас, первые недели, Волконский большую часть времени находился у Белосельского.

Елизавета после приезда в Москву поселилась, как и раньше, в своем Марлинском дворце, в Немецкой слободе. По заведенному обычаю, начались увеселительные развлечения, балы, приемы, маскарады, разъезды. Белосельский всюду следовал за императрицей, и при нем безотлучно находился Волконский, а все дела в конторе вершил Спиридов.

Накануне Крещения в Сухаревой башне появилась заплаканная вдова капитан-командора Алексея Чирикова. Безобразов доложил, что она уже называлась не один раз.

— У покойного капитан-командора жалованье, сами знаете, было не ахти. В дальних вояжах более десяти лет пробыл. Чтобы семью обеспечить, в долги вынужден был забраться. Вдова его поведала: более шести тысяч рублей за ним долгу осталось. Отослал я ее прошение в Адмиралтейств-коллегию, ответов покуда нет, — рассказал майор.

Что мог ответить исстрадавшейся женщине лейтенант Спиридов, едва начавший осваиваться в закоулках бумажной бюрократии? Так или иначе, он по долгу службы обязан был ее выслушать, а по мере своей совести что-либо посоветовать.

— Бедствуем мы, — всхлипывала вдова, — Алексей Ильич по чести и душевности каждому способствовал нуждающемуся, в помощи не отказывал. А нынче я с пятью детками мыкаюсь, который день на хлебушек копейки не сыщешь. Долги с нас вычитают, далее-то как жить?

Спиридов знал, что долги может простить только верховная власть.

— Единственно, что могу посодействовать в вашей беде, советую подать челобитную матушке-государыне, токмо она в силах разрешить дело о невзыскании долгов.

Глядя на расстроенную горем женщину, Спиридов и сам сопереживал, знал, что и эта ее просьба может затеряться в бумажном ворохе канцелярий и оставить челобитчика вообще без ответа.

Между тем Адмиралтейств-коллегия слала запросы о пошивке парусов на московской фабрике, изготовлении в московских швальнях матросских мундиров и шляп, о наборе рекрутов для флота. Все это были необходимые для деятельности флота мероприятия, но они тянули за собой ворохи бумаг, к которым флота лейтенант не тяготел.

Морозными вечерами он пристрастился к чтении книг, которые прихватил с собой из Петербурга.

Все больше удивляла его мудрость мыслей, заложенных Петром I в статьи Морского устава. Штудировал главы, в основном касающиеся капитана и лейтенантов, вникал в обязанности артиллеристов и штурмана, лекаря и комиссара... Глядишь, когда стезя приведет командовать кораблем, поздно будет листать страницы Устава, надлежит отдавать распоряжения. К какой истинный моряк не мечтает стать капитаном, а быть может, и флагманом?

Но частенько, вчитываясь в некоторые постулаты, касающиеся флагманов, Спиридов восхищался заботой создателя флота о нравственном облике тех, кому будет вверена его судьба.

Статья третья «О качестве власти адмиральской» имела весьма примечательный раздел, который наводил на размышления не только о военном деле, но и заставлял взглянуть по-иному на окружающую житейскую действительность. А начинался этот абзац, как оказалось потом, библейским изречением: «И понеже корень всему злу есть сребролюбие, того для всяк командующий Аншеф должен блюсти себя от лихоимства и не только блюсти, но и других от онаго жестоко унимать и довольствовать определенным...»

Вчитываясь в эти слова, Спиридов вспоминал ненасытное стяжательство Меншикова и других вельмож в прошлом, при Петре и Екатерине, обогащение Бирона и пришлых немцев, когда «вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа» при Анне. А нынче чем лучше тот же Петр Шувалов или Бестужев, у которых то и дело появляются роскошные дворцы неизвестно на какие деньги? Добром сие не кончится. Рыба с головы гниет, воруют и на флоте, начиная с флагманов и кончая квартирмейстерам.

Наводили на раздумья и следующие, продолжаете главную мысль положения: «Ибо многие интересы Государственные чрез сие зло потеряны бывают. И такой командир, который лакомство велите имеет, не много лучше изменника почтен быти может; понеже онаго неприятель (хотя оный и верен) посторонним образом подарит и с прямого пути счесть легко может». Здесь-то Петр приравнивает без обиняков мздоимцев и воров к предателю державы, У Григория нет в этом сомнений.