Иван Фирсов - Спиридов был — Нептун

— «Весь флот и Адмиралтейство в такое разорение и упадок приходят, что уже со многим временем поправить оное трудно будет и теперь уже весьма близкая опасность все те несказанные императора Петра I труды потерянными видеть...»

Бестужев поджал губы, скатал листок, но Мишукову не вернул.

— Попытаюсь при случае, я сам третью неделю на четверть часа не добьюсь свидания с ее величеством.

Ответа флагманам пришлось ждать четыре года...

Знать бы вице-адмиралу, что самым верным ходатаем перед императрицей давно состоит ее любимая фрейлина Мавра Егоровна Шувалова. В свое время, женившись на ней, сделался всесильным при дворе и Петр Шувалов. А ветреница Елизавета продолжала искать усладу, как и прежде, в развлечениях, изредка чередуя их с постами и богослужением. По натуре своей она была весьма набожной. Далеко не все ее приближенные знали о существовании интимного алькова императрицы. По соседству с ее покоями находилась маленькая, невзрачная келья без окон, вся от пола до потолка увешанная иконками тлеющей круглые сутки лампадкой. Здесь в сокровенных беседах с Богом находила отраду, по сути, одинокая, незамужняя, бездетная женщина.

Свое благочестие Елизавета подкрепляла и мирской деятельностью. Вступив на трон, запретила открывать кабаки и торговать по воскресеньям, жертвовала деньги на постройку церквей и монастырей. С особым пристрастием совершала паломничество в Троице-Сергиев монастырь, помнила о его спасительной роли в судьбе отца. Не забывала и свою колыбель подле Москвы, Коломенское. Поэтому, проводя время в забавах на берегах Невы, нет-нет да и наезжала в белокаменную, вспомнить молодость, посмотреть на старину.

Так случилось и на исходе осени 1748 года. Отправив наконец-то в ссылку надоевшего ей интригами Лестока, не без воздействия Бестужева, Елизавета объявила придворным о поездке в Москву. Обычно в таких случаях она отбирала себе и попутчиков. На этот раз в их число угодил и князь Белосельский.

Последовал Высочайший указ Адмиралтейств-коллегии: «Указали Мы генерал-кригс-комиссару, князю Белосельскому ехать ныне за нами в Москву, того ради повелеваем».

Любитель к перемене мест, князь обрадовался, засуетился, предвкушая возможность отвлечься от столичной рутины.

— Кто у нас в Москве в конторе главенствует? — первым делом спросил он Мишукова.

«Хорош же ты гусь, ежели не ведаешь, что там полгода нет предводителя», — подумал Мишуков.

— Пусто там место. Прежде был капитан-командор Чириков, да помер весной.

— Так что же не определите кого-либо? — разражаясь, спросил князь.

— Не вижу надобности, — неприязненно ответил Мишуков. — Дел там не густо, и унтер-офицер справится, а так сию канцелярию прикрыть следует, денег на обустройство плавающих кораблик недостает.

Белосельский заартачился:

— Мне там быть с государыней, все случиться может. Прошу посему назначить, как положено по штату, не откладывая.

«Хочешь перед Елизаветой выпендриваться» — не без зависти подумал Мишуков, но вида не подал.

— Будет там контора с людьми. Вона князь Волконский не при деле, ему в помощники Спиридова определим. «Варвара» все одно на рейде пасется две кампании.

— Который Спиридов, что принца сопровождал в Киль? — видимо, таких офицеров Белосельский держал в памяти.

— Он самый.

«Слава Богу, — отдуваясь подумал Белосельский, — офицеры толковые».

— Только не откладывайте сие, они должны упредить нас с государыней и встретить должным образом.

«Будто нет там губернатора, градоначальника да полицмейстера», — смотрел вслед поспешившему уйти князю Мишуков.

Вся жизнь военного человека строго регламентируется, начиная с момента вступления на военную службу и до его отставки. Исключение может наступить лишь в случае смерти в бою, а для моряков и в схватке со стихией. Случается нередко, что кончина наступает и вследствие смертельного недуга, как это произошло с Алексеем Чириковым.

С 12-летнего возраста связал он свою жизнь с морем и флотом. В молодые годы, по повелению Петра 1, отправился в дальний вояж с Берингом. Вернувшись из первого плавания к берегам Америки, Алексей Чириков начал готовить вместе с Берингом повторный вояж на Великий океан, а также Великую Северную экспедицию.

Мишукову не были известны подробности тех тягот и лишений, которые испытали русские мореходы, всеми делами в то время в коллегии ведал Головин. К нему-то и поступил рапорт Чирикова, когда он вернулся, изможденный и обессиленный, из второй экспедиции.

«И от природы я был некрепок, — излагал Чириков свою просьбу, — а от вышеупомянутой болезни еще и ныне совершенно не освободился, и с ног цинготные знаки не сошли, также и зубы не все укрепились, ибо, как в самой тяжести той болезни, то все зубы тряслись чють держались, отчего ныне наибольшую чувствую в себе слабость и затем впредь в экспедиции быть весьма неспособен. За долговременную бытность мою в экспедиции дом и деревни, которые имею, хотя и небольшие, без призрения разорятся, и ежели еще удержан буду в экспедиции, то и вконец разорятся, и впредь уже приехать будет не к чему, и жить мне и моей жене и детям будет негде, и пропитаться не от чего».

Перечитывая рапорт Чирикова, граф Головин, владелец не одной тысячи душ крепостных, конечно, не предполагал, что дворянин Чириков имеет в своем подворье всего-навсего два десятка таковых особей. Но Головин принял близко к сердцу беспокойство своего собрата моряка-подвижника за судьбу домочадцев и добился разрешения Сената выехать Чирикову в Петербург. В столице Чириков появился уже после кончины Головина и представил обширный проект освоения земель, открытых русскими моряками.

Знакомясь с предложениями мореплавателя, обычно сдержанный в оценках Мишуков удивился:

— Посудите, сколь печется о благе отечества сей молодец! Прежде прочего на открытых землях Америки следует крепость соорудить и приводить тамошние народы ласкою в подданство державы Российской.

Много своеобразных предложений впервые выдвинул моряк-следопыт для освоения новых земель, но все они пока томились в канцеляриях, некоторые успели перекочевать в архивы, а самого автора уже не было в живых. Соприкоснуться с его судьбой довелось и лейтенанту Спиридову.

Нехотя собирался к новому месту службы Григорий Спиридов. Распоряжению начальства он подчинился беспрекословно, но внутренне протестовал. За четверть века сроднился он с флотской службой, прикипел к морю. На Балтике и Каспии, Азовском или Белом морях — всюду просыпался и засыпал, вслушиваясь в рокот прибоя или перекатываясь на койке в штормовую погоду в каюте на корабле, ощущая на губах соленый привкус.

— Как же так, — сетовал он, прощаясь с офицерами «Варвары Великомученицы», — всю жизнь, поди, под ногами палуба, а нынче с тараканами воевать да сверчков слушать?

— Знать, на виду у начальства, — утешали товарищи, — не печалься, не в Казань же тебя за лесом отправляют. Глядишь, и чином пожалуют, вона Чириков, царство ему небесное, схлопотал в белокаменной капитан-командора. А «Варвара» все одно паруса на рейде сушит.

— Так он болезный был чахоткою, а я-то во здравии, совестно...

Брат Алексей тоже ублажал:

— Не горюй, передохнёшь от сутолоки моряцкой, заодно к матушке по пути заглянешь. Поклонись ей, подарочек я ей припас, шаль китайчатую.

— Постараюсь, не знаю, как начальник мой, Волконский. Мы, правда, с ним у Бредаля в Донской флотилии не однажды вместе хлеб-воду делили.

Назначенный главным в конторе лейтенант майорского ранга, были в ту пору и такие звания, и в самом деле не позабыл прежнюю службу со Спиридовым. Когда добрались до Клина, он отпустил его.

— Поезжай к своим, Григорий Андреич, покуда метели не видать, послезавтра к яму вернуться, — без обиняков сказал Белосельский, когда ямщик поставил санки у почтовой станции, — глядишь, лошадьми разживусь.

Еще в пути Спиридов сговорился с ним и сразу же поехал к себе, в небольшое сельцо Еросимово, верстах в десяти от Клина.

Не ожидавшая сына мать расплакалась от внезапной радости.

— Не чаяла я, сынок, с тобой повидаться, хвораю, помирать собралась.

Как мог успокаивал Григорий мать, а сам едва сдерживал слезы. Последний раз он виделся с матерью, когда еще был жив отец. Постарела она с тех пор, сгорбилась. Передав подарки, не откладывая, засветло, придерживая бережно мать под руку, сходил Григорий с ней в церковь. Храм, как обычно в будни, был закрыт, но батюшка, увидав их, сразу же заторопился, одеваясь. В нетопленом храме зажег лампады, помянул в молитве усопшего раба Божия Андрея. Григорий с матерью поставили свечки, помолились. Мать пригласила батюшку к себе по случаю приезда сына. Собственно, батюшка был единственным человеком, с которым она хоть изредка отводила душу в беседах после церковных праздников.

После скромного застолья, которое все-таки затянулось до полуночи, так как батюшка оказался словоохотливым собеседником, все время откладывал «посошок», Григорий проводил его до дома.