Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич
– Да Козырь это! – крикнул кто-то.
А кто-то попытался сзади ударить Ивана крынкой, стоявшей на стойке, правда, задел о притолоку – на Ивана посыпались коричневые черепки. Не оборачиваясь, сунул кулаком в чье-то разгоряченное, сразу отпрянувшее лицо.
– Ну, в точь Козырь! – дивились казаки разобравшись.
Но шепотки так и плавали по темному теплому кабаку. «Он!.. Он!.. Да нет, говорю…» И от шепотков этих грозных, темных, много чего обещающих, в Иване снова заиграл бес. Столько месяцев шел в Якуцк, скорбел в дороге, но ведь сам шел! И добрался сам до Якуцка. А его, смотри, принимают за кого-то. Вроде сам себе козырь, а все равно принимают за того, за другого Козыря…
Обидно…
– Откушай, барин.
Сердито обернулся.
Кабатчик в косынке, завязанной на голове, смирно помаргивая, выставил на стол оловянное блюдо с мясом. Выпив, Иван занюхал. Не понравилось – мясо суховатое, с запахом. Сплюнул:
– Как собачина!
– Что продается на торгу, то ешь без исследования… – вспомнил кабатчик что-то из священного, но Иван больше прислушивался к шепоткам, плавающим за его спиной. «Да голос-то! Не шепелявит!.. А шрам? Шрам был над бровью… Где шрам?..»
Поддаваясь лукавому, Иван медленно повернулся и в упор взглянул в зеленоватые глаза самого сердитого, самого растерянного казака. Потом так же медленно поднял чашку и выпил горячее винцо до самого донышка, ни на секунду не отводя глаз от глаз казака.
Тот сплюнул.
– Не заграждай рта у вола молотящего, – тоже вспомнил из священного Иван.
И потребовал:
– Устинов! Налей всем.
Кабатчик засуетился.
Похабин предусмотрительно сел рядом с Иваном, спиной в угол, чтобы видеть всех. В дверь заглядывали.
– Мне продолжить ли? – зачем-то спросил кабатчик. Может, боялся, что уйдет Иван, а с ним уйдет выручка.
Иван кивнул, кабатчик кинулся к стойке.
– Не ты, значит? – выдохнул казак.
– Не я.
– А кто?
Иван невежливо сплюнул.
Казак налился багровостью, но его, опять же, перехватили.
На столе незаметно возникла зеленая четверть. Принесли гуся – горячий, так и дышал испарениями черемши, чеснока дикого. Воспользовавшись этим, Похабин заявил:
– Говорят, кончили Козыря. Может, на дыбе в Санкт-Петербурхе.
– В первый ли раз?
Казаки зашумели.
Как же, кончишь такого!
Козыря прикащик Атласов неделями держал в смыках, смеясь, колол палашом. Дикующие пускали в Козыря стрелы. Много раз жестоко дрался с разными казаками, получая увечья. Прикащик Петриловский сажал Козыря на железную чепь, как медведя, беспощадно мучил, а Козырю все нипочем! Только отдышится, и пошел дальше.
Качали головами, выпив.
Бог знает, качали головами.
Бог, делает людей такими, какие они есть.
Дышали чесноком, придвигались ближе. Козыря, говорят, видели под Тобольском – людей грабил. Козыря, говорят, заточили в монастырской избе. Козырь, говорят, тайком ушел на Камчатку, ставить в глухом краю пустыню для страждущих казаков. Козырь, говорят, украл казну, вывез в Россию пожитки, награбленные у прикащиков. Известно, что у одного только убиенного прикащика Петра Чирикова хранилось на Камчатке восемьдесят сороков соболей и до пятисот красных лисиц.
– Врут, наверное…
Кто-то, входя в кабак, узнавал, пытался броситься на Крестинина, но теперь, разобравшись, защищал Ивана не только Похабин. Сами казаки защищали. Кабак или не кабак, это дело второе. Раз пришел к людям, сними шапку, потом хватайся за нож. А это, указывали на Ивана, вовсе не Козырь. Не лайся волком, проверено. И остынь, остынь, это государев человек. А почему пьет? А почему не пить государеву человеку? Кто-то, войдя, сказал, что только что видел в съезжей у воеводы необычного приезжего. Видом квадратный, как чугунный, глаза тяжелые, и фамилия странная – господин Чепесюк. Этот господин Чепесюк такие показал в съезжей бумаги, что сам воевода незамедлительно и самолично приложил к ним печать города Якуцка, на которой орел держит в когтях соболя. А в бумагах, говорят, такие строгости, о каких в Якуцке никогда не слышали.
В споре забывались.
Кто-то из прибывающих, не зная правды, снова, конечно, пытался дотянуться до Крестинина, но Похабин перенимал удары. За утомительную дерзость одного такого новоприбывшего даже выбросили из кабака и впустили обратно только по приказу Ивана.
– Он же не знал, – пожалел Иван новоприбывшего. – Может, я, правда, так сильно похож на человека, который вам неугоден. Пусть посидит казак с людьми, может, что полезное скажет.
Казак, которого выбрасывали из кабака, сел за стол, но ничего полезного не сказал, только, выпив, с изумлением глядел на Ивана. Да Козырь же это! – читалось на его круглом, обветренном в сендухе, не совсем умном лице.
Угарно стало в кабаке.
Хозяин, любуясь удачным гостем, руками ощупывал иногда карман. Втайне жалел: тот Козырь был ему должен больше. А Крестинин, отойдя душой, уже намекал значительно: туда, дескать, куда он идет, еще никто не ходил. Некоторым особенно понравившимся казакам подмаргивал тайно: мы, мол, потом наедине поговорим…
А Похабину сказал:
– Со мной дальше не пойдешь, брошу тебя в Якуцке.
– Это почему ж? – опешил Похабин.
– Плохо служишь.
– Да как плохо? Я всей душой.
– А где дьяк-фантаст? Где монстр якуцкий статистик?
– Ну вот, – всплеснул руками Похабин. – Вспомнил!
И объяснил заинтересовавшимся казакам:
– В Санкт-Петербурхе прослышали, что есть в Якуцке монстр статистик настоящий, дьяк-фантаст.
– Да ну? Кто такой? – удивились казаки, но тут же догадались: – Да это Тюнька! Неужто жалована Тюньке милость какая царская?
Вмиг крикнули:
– Зови Тюньку!
И придвинулись ближе: знаем, мол, статистика! Он сильно грамотный. Изучил все литеры. Известный умственный человек! Пьет, конечно, как монстр, но это кому как. Царю такое, наверное, неинтересно.
Кто-то вспомнил:
– Тюнька в Якуцк сам пришел. Может, били его кнутом в Москве, а может, еще что, но в Якуцк пришел самолично. Говорят, в Москве сильно пил, хотел даже предаться дьяволу по пьяному делу. Проигрался в карты, а был писарем в одном полку. Вот написал на бумаге ночью кровью прошение. Дескать, великий князь тьмы Люцыпер, дескать, тебя покорно прошу о неоставлении меня обогащением деньгами. Обнищал, впал в ничтожество, пошли ко мне своих служебников, я с ними на тебя век буду служить. А сам сильно запил и потерял в казарме ту записку. А нашел ее умный человек. Вот за ту самую записку и били Тюньку кнутом, зато душу спасли.
– А теперь смотри, вспомнили Тюньку при дворе! – радовался кабатчик, ласково поглядывая на Ивана. – Я ведь сам сколько раз наливал Тюньке! Может, теперь от его удач и мне что-то представится.
Галдели, не слушали друг друга.
Почему-то сразу решили, что вышла какая-то большая удача статистику Тюньке, монстру, дьяку-фантасту, за большие его труды, решили, вышла Тюньке от самого государя какая-то очень большая удача. Наступила на минуту в кабаке та
