Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич

в Якуцке в кабак сходятся, где под вечер?

Сидел, правда, немолодой плотный за столом, сложив на столе сильные руки. Услышав скрип открываемой двери, поднял ничем не покрытую голову с остатками седых волос по вискам и остолбенело уставился на вошедших.

– Здравствуй, божий человек, – ласково произнес Иван.

И усмехнулся ласково. Вот, дескать, пришли новые люди. Пришли из самой России, радуйся. Сейчас себе возьмем и тебе поставим.

Но на добрые слова божий человек почему-то ничего не ответил, только тяжело засопел и сжал кулаки. При этом нижняя толстая губа божьего человека обидчиво дрогнула. Он даже отвернул в сторону ничем не покрытую голову, как бы не веря увиденному или вообще не желая видеть такого.

Иван обидчиво повел плечом:

– Зачем отворачиваешься от живого человека?

Казак свирепо оскалился:

– А ты человек?!

– А почему ж нет? – еще больше удивился Иван. – Ты человек, и я человек. И вот он человек, – ткнул в Похабина. – Мы все человеки, рабы божьи. А простое внимание человеков друг к другу, оно и благочестию не чуждо и Богу не противно.

– Молчи! – странным голосом произнес казак.

Его сжатые тяжелые кулаки лежали на столе.

Он невидяще и остро смотрел на Ивана.

– Вот какой! – не стерпел Иван. – Чем я тебе плох показался?

Не успел закончить, как божий человек казак легко с подъема скользнул правой рукой за голенище сапога. Широкий нож, блеснув, вспыхнул перед Иваном. Охнул, отклонясь, как бы уже чувствуя боль и ужас раны, но ловкий Похабин вмешался. Пустой чугунок сам лег ему в руку, этим чугунком Похабин ударил сверху божьего человека. Осколки весело брызнули, а казак сомлел, закосил сразу подурневшим глазом и лег грудью на стол.

Вынув из руки казака нож, Похабин кинул его на стойку, из-за которой вдруг бесшумно, но без испуга приподнялся пожилой человек якутского вида, явно не русский. Жиденькая светлая борода, такие же жиденькие светлые волосы, повисшие из-под повязанной на голове косынки. Рубашка в белый горошек, заношенная до серости, и такой же серый меховой жилет. Но главное, у светловолосого кабатчика были такие длинные руки, что он запросто брал посуду с края стола, даже не выходя для этого из-за стойки.

– Чего это он? – запоздало расстроился Иван, глядя на сомлевшего казака.

– А то я не говорил? – сплюнул Похабин.

И уверенно крикнул кабатчику:

– Слышь, Устинов! Ты жив? Ну и слава богу. Это я – Похабин. Вернулся.

Кабатчик неопределенно перекрестился, мигнул узкими глазами:

– А и то…

– Да чего это он? – непонимающе повторил Иван, все еще рассматривая сомлевшего, лежащего лицом в стол казака, но обращаясь к кабатчику, а не к Похабину.

Кабатчик нехорошо засопел.

– Я же к нему ласково, – непонимающе повторил Иван, – а он сразу за нож.

– А как жил, так тебя и встречают, – непонятно, но нехорошо ответил кабатчик. Каждое слово он произносил явственно, но некоторые звуки пропускал. Может, недоставало зубов.

– Вы дверь прикройте, – крикнул он. – Зачем теперь стоять на пороге?

– Дурак! – рассердился Иван. – Не говори грубо. Не варнаки явились. Я человек казенный, при деле. Больше не сметь бросаться на меня с ножом.

И спросил, оглядываясь на сомлевшего казака:

– Кто таков?

– А то не знаешь? – неохотно ответил кабатчик.

– Откуда мне знать?

Кабатчик неопределенно пожал плечами.

– Звать как? – спросил Иван уже казака, со стоном наконец приоткрывшего один глаз.

– А то забыл?.. – казак, кряхтя, держась руками за голову, умащивался на лавке.

– Да откуда мне помнить? – совсем рассердился Иван. – Я из России пришел, тебя вижу впервые.

Теперь и раненый казак, и кабатчик Устинов в четыре глаза уставились на Ивана.

– Выходит, что не он… – выговорил Устинов.

И поклонился, не выходя из-за стойки:

– Прости, божий человек. Выходит, что обознались.

И крикнул удивленно:

– Похабин! Кого привез?

– Казенных людей с государевым делом.

– Чего ж не проходите? – всплеснул руками кабатчик. Лицо его оживилось, светлые морщинки весело запрыгали по бледному лбу. – Да проходите. Садитесь за стол.

– Мы сядем, а вы опять за ножи?

– Да зачем? Теперь никаких ножей! Правду говорю, обознались. Садись, барин, садись, угощу, чего душа хочет. Вот слышу, Похабин зовет тебя барином, и я буду так звать. Не обидишься? Ко мне все ходят. Ты у меня всех увидишь. Сейчас, правда, пусто, так это потому, что многие служилые ушли в поход на отколовшихся одулов. Если теперь срочно понадобятся лошади, вам придется людей посылать по самым отдаленным юртам.

И добавил, засмеявшись, поглядывая то на Ивана, то на покряхтывающего, все еще держащегося за голову казака:

– Выходит, что обознались… А рост один, и голос. И личиком вышел. Аж сердце заходится, брата родней.

Закончил уверенно, кивнув казаку:

– Не он это. Зря за нож хватался, Стефаний.

– А то! – сказал казак. – Теперь сам вижу.

– Ладно, – сел наконец Иван. – Подать всем винца. И поесть тоже.

И быстро спросил:

– Почему обознались?

– Больно похож ты на одного человека… – покачал головой кабатчик. – Мы совсем собрались повесить его, да он скрылся. Такой человек, что, как змея, укусит и сразу удачно скроется. Его половина Якуцка ищет. Пять раз кричали на него слово и дело государево, а он пять раз вывертывался, как змея. – Кабатчик огорченно развел руками: – А ты похож на него. Ну, сильно похож! Как две полукопейки.

– Эй! – грозно напомнил Иван.

– Да к слову я, к слову, – замахал руками кабатчик. – Уж больно похож.

И обнадежил:

– Это ничего, что Стефаний схватился за нож. Вот кто другой, так за пищаль схватится.

– Что, правда так похож?

– Вылитый.

– На кого же? Кто он?

– Совсем плохой человек.

– Я чувствую. Но имя-то есть у него?

– Есть. Почему не быть? Все-таки мать рожала. Зато отец был чистый убивец, убил собственную жену. И дед у него был убивцем, и сам он убивец. Лучше б такому человеку не рождаться на свет, все равно кончит плохо. Может, в петле, может, на дыбе. Не знаю. Но не жилец он, так скажу.

– Многие уже так говорили, а он многих пережил, – хрипло возразил казак за столом, все еще потирая руками разбитую голову.

– Имя забыл сказать.

– Иван.

– А по отцу?

– Да всем известно, из Козыревских.

– Из Козыревских? – Крестинин быстро переглянулся с Похабиным, покачал головой и кивнул обиженному казаку: – Ты, божий человек, зря на меня кидался, впредь поумерь прыть. Сразу скажу, что, может, уже нет в живых того Козыревского, что когда-то был есаулом у воров, бунтовавших на Камчатке. Может, это его некоторое время назад по суду замучили в Санкт-Петербурхе. Точно не могу сказать, но думаю, что, может, его.

Казак недоверчиво поджал губы:

– Сколько раз уже говорили такое, а Козырь жив. То говорят, утонул в море за перелевами,