Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

щёки – в них никогда не бывало милой девичьей бледности; преотличные зубы – белые, крепкие и ровные; рот довольно широк, однако, как мне кажется, вполне приятен, особенно когда я изображаю эту новую грустную улыбку, сначала чуть приподнимая уголки губ, а затем опуская их вниз; нос же маленький и прямой до самого кончика, который вздёрнут, а потому выглядит дерзко – так считает мисс Бёрнс. Я уверена, что она много раз незаслуженно наказывала меня только из-за моего носа, а это так несправедливо! Во всяком случае, как утверждают, он похож на нос моей прабабушки-цыганки.

А теперь, чтобы закончить описание: я – олицетворение здоровья и кипучей энергии, или это сама жизнь? Но что бы это ни было, я чувствую, как оно вылетает из меня миллионом электрических игл, и я ничего не выдумываю, поскольку, если кто-то расчешет мои волосы в темноте, то они станут потрескивать и высекать искры, а если я потрусь ногами о медвежью шкуру и сразу к кому-нибудь прикоснусь, то этот человек вскочит, и закричит, и обвинит меня в том, что я втыкаю в людей булавки. Я надеюсь, что так же "колюсь" всякий раз, когда ко мне прикасается Алексей; возможно, это когда-нибудь вынудит его оставить меня в покое.

Что ж, вот таков мой облик в шесть часов утра в день моей помолвки. В этих словах даже есть нечто библейское, ведь я чувствую себя так же, как бедная девушка-рабыня, продаваемая богатому патриарху.

Мне бы хотелось услышать ещё чьё-то мнение о моей внешности, но никто из домашних никогда не говорит чего-либо определённого или приятного в этом смысле. Мамуся не устаёт повторять, что я "такая, какой меня создал Бог"; от Няни я неизменно слышу, что важнее всего быть "здоровой и послушной", а мисс Бёрнс считает, что "добродетель делает красивой любую юную деву". Вот так-то! Это ничуть не вдохновляет.

Что же касается мужчин: Папуся называет меня "Мартышкой" или "Кукушкой", в то время как дядюшки никогда не меняют своей глупой привычки при каждой встрече кричать: "Булочка". Даже придворный фотограф как-то сказал: "Мадемуазель подвижна, словно 'уисти́ти'42, и потому её очень трудно фотографировать". Лишь Дедуся всегда обращается ко мне: "Душенька", – а всё потому, что он мой дедушка и меня жалеет. Но всё же прошлым летом я услышала, как Мама сказала Папе (я находилась тогда за кустом сирени, и они меня не заметили), что "детка хорошеет день ото дня". И если она имела в виду моё лицо, а не душу, то почему было не сказать это мне лично? Почему бы не подбодрить меня и не придать мне уверенности в себе? Мне кажется, что неправильно всегда умалять достоинства и недооценивать собственного ребёнка, особенно когда он является, как в моём случае, практически единственным. Ведь, в конце-то концов, Ванька и Танька уже настолько повзрослели, что их больше и нельзя считать детьми. Вот из-за этого я чувствую себя одинокой и неуверенной, будто нахожусь по одну сторону баррикад, а они все, сбившись в кучу, – по другую. Должно быть, именно поэтому я в результате и приняла предложение Алексея, так как тот сказал, что я "шермо́нт и рэвисо́нт"43. Было приятно это слышать, хотя он весьма необычно посмотрел на меня, когда произносил свои комплименты. И ещё я заметила, что при этом кончик его носа как-то неестественно дрогнул, а уши внезапно заострились, как у фавна. Это вызвало у меня непривычное ощущение в нижней части спины и в животе – тревожное, хотя, как ни странно, не неприятное.

Но время идёт, и я должна быстрее записать всё, что произошло до сегодняшнего дня. Иначе я никогда не наверстаю упущенное, поскольку не бралась за свой дневник с тех пор, как повредила руку.

Дайте подумать … Я познакомилась с Алексеем ровно три недели назад на балу у великой княгини, вернее, совершенно неожиданно села к нему на колени, не имея ни малейшего представления, кто он такой. Случилось всё вот как: я бешено кружилась в своей любимой фигуре кадрили "Малый круг и переходы", когда эта бестия, Иван, отпустил мою руку и отправил пронестись пулей через всю залу. А пол был столь скользок, что я не могла остановиться, и, пока летела, задыхаясь, моей единственной мыслью было: "Я сейчас погибну! Боже милостивый, я погибну!" Затем последовал страшный удар, боль в левой руке, и я обнаружила, что сижу на колене незнакомого мужчины, да к тому же ужасно твёрдом, похожем на камень и впоследствии оставившем синяк на моём тощем заду ("кроличьем", как называет его Ванька). Этот человек прервал мой полёт как раз в тот миг, когда меня чуть не швырнуло о мраморную колонну рядом с ним, и тем действительно спас мне жизнь, однако, схватив меня, по глупости вывихнул мне правую руку, и в то же время я порезала левую о золотой крест его ордена – неприятная глубокая рана, кровь из которой забрызгала и всё моё новое платье, и его белоснежный мундир. Что за кошмар! Пока я всё ещё задыхалась и у меня – идиотки, не способной подняться с его колен, – кружилась голова, сей джентльмен громко рассмеялся и воскликнул: "Благодарю, Девочка, что бросились в мои объятия. Я ведь за Вами наблюдал, с нетерпением ждал и надеялся, что буду иметь честь быть Вам представленным. Но избранный Вами способ гораздо лучше, чем формальный".

Что ж, это привело меня в чувство, я вскочила, и мне хотелось влепить пощёчину по его смеющейся, нагло выглядящей физиономии. "Девочка", как вам такое?! Но в этот момент быстро подошли Мамуся и великая княгиня и, увидев, что у меня всё в крови, поспешно увели в дамскую комнату. И там, словно чёрт из табакерки, тут же появился доктор с йодом и бинтами, а за ним – и горничная, принесшая нюхательную соль. В общем, поднялся жуткий переполох, и мне стало за себя ужасно стыдно. Помимо пореза, мной – или, скорее, незнакомцем – была вывихнута моя правая рука, и её пришлось вправлять. После всех этих процедур Мамуся немедленно отвезла меня домой, чем и закончился позорный эпизод. По крайней мере, я так решила!

Но нет, на следующий же день, во время нашего чаепития, слуга доложил о приезде "князя Алексея Александровича", и в Маминой гостиной объявился вчерашний джентльмен, чьё колено, по несчастью, спасло мне жизнь – я имею в виду, что предпочла бы, чтобы меня спасло колено кого-нибудь другого. Но мне пришлось его