Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

затем уж само платье с огромным бордовым бархатным шлейфом. После этого он вернулся и, как мог, закрепил и кокошник, и вуаль, ворча себе под нос, сколь непослушны мои пышные волосы, не желавшие, по его словам, лежать как положено и казавшиеся живыми.

Когда всё было готово, я пошла в будуар Мамуси, где та стояла перед огромным, в человеческий рост, зеркалом, а старая Фрося ползала вокруг неё на четвереньках, нанося последние штрихи на тёмно-зелёный бархатный шлейф, расшитый золотом и отороченный чернобуркой.

Всем фрейлинам полагались совершенно одинаковые придворные платья из красного бархата. Замужние же дамы могли выбирать любой цвет по своему вкусу, и только покрой и длина платьев должны были целиком соответствовать придворному уставу.

Танькин наряд являлся бледно-зелёным и чрезвычайно шёл к её рыжим волосам, а Бэй довольствовалась точно таким же, как у меня, поскольку тоже была фрейлиной.

Когда в конце концов мы приоделись, к нам присоединились, ослепляя своими мундирами, Папуся, Дедуся и Ванька. Мы тут же расселись в два наших ландо: Мамуся, Дедуся, Танька и я – в одно, а Папуся, Ванька, Борис и Бэй – в другое, – и отправились к Зимнему дворцу, влекомые парами "первоклассных" и "второсортных" лошадей. А Смелую и Белую пришлось оставить в домашней конюшне, поскольку те были недостаточно красивы для столь торжественного события.

Казалось странным ехать по улицам в столь ранний час, будучи разодетыми в придворные наряды. Я сидела, дрожа от волнения, и молилась, чтобы со мной не случилось ничего ужасного, чтобы я не споткнулась, не упала, не потеряла ни нижние юбки, ни панталоны, либо, что было бы несравненно хуже, не почувствовала на глазах у всего Двора сильную боль в животе или тошноту и не впала в громкую икоту.

"Посмотрите на Тамару; ей, кажется, дурно", – вскричала Танька.

"Да, похоже", – в тревоге воскликнула Мамуся, сразу же достав из своей шёлковой сумочки флакончик с нюхательной солью, чтоб я хорошенько вдохнула, а Дедуся, поспешно открыв на всякий случай окно, похлопал меня по руке и промолвил: "Всё хорошо, Душенька, с тобой ничего не случится! С тобой всё будет в порядке, и ты прекрасно проведёшь время. Поверь мне – своему любимому Дедусе".

Вскоре мы присоединились к длинной веренице экипажей, и с этого момента начался бесконечный процесс трогания и остановок, трогания и остановок до тех пор, пока я не почувствовала, что больше не могу этого выносить и в любую минуту готова выскочить из ландо и побежать. Но вот в конце концов мы въехали под арку подъезда Зимнего дворца, где нас торжественно встретил старый швейцар в красной ливрее – тот самый старый швейцар, которого я видела каждое воскресенье, сколько себя помню. Ободряюще мне улыбнувшись и протянув руку, он пробормотал в свою седую бороду: "Взгляните-ка на неё, она уже стала взрослой – фрейлина, ц-ц-ц! Как же летит время!" Как и после слов Дедуси, я сразу почувствовала себя ещё немного лучше, и, сбросив накидку, взошла вместе с Папусей и остальными по знакомой лестнице, в то время как Мамуся поднялась наверх на необычайно медленном лифте, объявившемся там намного позже нас.

Затем меня и Бэй направили в Концертный зал, где собрались все фрейлины под присмотром церемониймейстеров, державших в руках свои традиционные тросточки из чёрного дерева и слоновой кости, которыми они аккуратно поправляли наши громоздкие шлейфы, дабы те лежали на полу, должным образом раскинувшись во всей своей дугообразной красе без каких-либо складочек, изломов и загибов. Кроме этого, теми же тросточками церемониймейстеры громко стучали об пол, чтоб возвестить о том, что Их Величества должны вот-вот прибыть.

Всё это являлось чрезвычайно впечатляющим и даже пугало не склонных к веселию людей. Однако для девушки, умевшей разглядеть забавную сторону происходившего, да к тому же бывшей прирождённой хохотушкой, любая неверная реакция ну ничего путного не сулила. Из-за того, что ей приходилось держать себя в руках, делать глубокие реверансы и при этом выглядеть донельзя хладнокровной, собранной и спокойной, оставалось не так уж много возможностей для приступов неприличного смеха. Для таких проявлений не было ни времени, ни места, но, увы, именно это со мной и случилось!

За несколько минут до того, как массивные двери должны были распахнуться перед величественным прибытием монарха и императриц, и когда все уже выстроились в ряд в ожидании процессии, один из церемониймейстеров, перемещавшийся по залу от девы к деве, суетливо тыкая в их шлейфы, внезапно поскользнулся, наступив на какой-то из них. Рухнув ничком, он уткнулся носом в поднятые волны бархата, а его рука судорожно вцепилась в тюлевую вуаль бедняжки. Раздался треск, слабый вскрик, и перед нашими глазами предстала следующая картина: несчастная девушка в съехавшем набок кокошнике и с жуткой дырой в вуали и церемониймейстер, распростёртый на её шлейфе и делавший судорожные попытки подняться. По счастью, событие развернулось в дальнем конце зала, так что у неё было время поправить свой головной убор, а у него – встать на ноги, правда, растеряв в суматохе всё своё достоинство, поскольку при этом с него слетел парик.

Мне этого хватило. И, хотя удалось не издать ни единого постыдного звука, я всё тряслась и тряслась от смеха, пока мне не стало казаться, что я вот-вот лопну.

И я продолжала смеяться, когда появились император и императрицы, последняя из которых сверкала бриллиантами и имела красивейший шлейф из серебряно-золотой ткани – по крайней мере, мне так сказали. Но, хоть убей, я сама ничего не видела, за исключением кончиков своих белых атласных туфелек и пола, так как не поднимала глаз, боясь, что, рискнув сделать это, могла бы взорваться.

Я смеялась и тогда, когда мы попарно проследовали за императрицами в Дворцовую церковь, в то время как другая половина моей "пары", Маша Васлова, тревожно щипала меня, чтобы я наконец прекратила.

С редкими перерывами смех накатывал и на протяжении всей службы, пока у меня уже не заболели бока, а также не отпускал и на обратном пути.

Это был типичный фу-рир39, выплеск всего моего накопившегося волнения, которое, как я опасалась, должно было проявиться резью в животе, тошнотой или громкой икотой.

Однако, по счастью, никто его не заметил, кроме шокированной Маши, поклявшейся, что больше никогда и нигде не встанет со мной в пару. После богослужения нам торопливо подали горячий бульон и бутерброды. И вскоре был дан старт собственно церемонии представления.

Сначала в Николаевском зале все мы, фрейлины, под зорким присмотром церемониймейстеров, выстроились в длиннющую очередь, где