Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Старушка на миг оглохла: «Да как же так? Зачем?» Забыв про все на свете, выскочила на улицу. Ей казалось, что она мчится, на самом деле же она кое-как передвигала ногами.
– Кой-е-е-е! Велсаюв, убили, убили! – кричала кому-то простоволосая седая старушка.
Всегда сильная, грозная, она – теперь вся маленькая, щупленькая – издавала только какие-то гортанные невнятные звуки. Люди опускали глаза от стыда, что старенькая бабушка стоит и кричит, когда отнимают ее личных оленей. За неделю до этого дня у соседних семей из пастбищ рода Соръёхан ёх также угнали всех оленей.
И только когда стадо оленей почти скрылось за поворотом, она опомнилась.
– Дети! Внучата! Надевайте лыжи, бегите через лес, напрямую. Догоните оленей и потихоньку – не кричите, не шумите – пугните стадо! Ножи, ножи, берите с собой! Лучше своей рукой погубите оленей, чем чужой набьет свое брюхо нашим добром. Да бегите же! Бегите! Не стойте, пошевеливайтесь! – командовала Кеваватими.
Растерянность прошла быстро, и теперь она действовала. Слез уже не было: слезами никому не поможешь. Это она знает. Торопила внуков, сама подавала им лыжи. Проковыляла до дома, схватила с мужской стороны пояс с ножнами старшего внука, вновь вышла, держась за косяк двери, на улицу, освещенную ярким солнцем.
– Бегите же, забудьте про жалость! Колхоз не вернет нам оленей, чует мое сердце, – шелестела Кеваватими.
Юноши бежали в обход через лес за уходящим стадом. Выбрав лесную просеку, притаились, лишь бы охрана их не заметила. Когда прошла первая часть оленей, а последние пастухи еще не показались за поворотом, издали волчий вой. Олени всполошились и начали разбегаться в разные стороны: шум, переполох! Юноши стали еще громче выть. Животные метнулись в сторону от дороги, что и было нужно ребятам. Пастухи кричали, сгоняя стадо в кучу, звали собак, но часть оленей уже оторвалась от стада.
Мальчишки, прятавшиеся за сугробами, отползли подальше. Своих оленей погнали в лес. Вернувшись назад, Илья с Вопка похие вновь побежали за основным поголовьем. Хлебом приманивали отбившихся оленей: не доверяя животным, не веря в то, что они вернутся домой, тут же зверски резали оленей.
– Прости меня! – шептал подросший Вопка похие. – Нельзя иначе… Новая власть хочет нас погубить, оставить нас голодными и без оленей – так сказала бабушка!
За мальчиками тянулся кровавый след. Истекали кровью не только олени, но и сами мальчики будто плакали кровавыми слезами. Они, с головы до ног перепачканные кровью, все гнались и гнались за стадом.
Оленей угнали. А в лесу стояла жуткая кровавая бойня. Тут и там лежали трупы животных. Возле них, стаскивая их в кучу, в отчаянье бродили в окровавленных малицах коренастые мальчишки. Размазывая по лицу слезы с кровавыми подтеками, они собирали туши оленей – своих друзей. Это они с дедом и отцом растили их, кормили хлебом, грели весной первых телят, а теперь… Олени были их заботой – без них оленеводы не представляли своей жизни. Сейчас зрелище с кровавыми дорожками на снегу вызывало у детей потоки горьких слез.
Когда почти все было собрано, быстро семеня, пришла бабушка. Еще издали увидев зарезанных оленей, она заголосила, ругая и браня всех на свете:
– Голодранцы, убийцы, чтобы небеса обрушились на вас! Ко-о-ой! – Кеваватими рвала на себе волосы, наконец поняв, что сотворила со своими внуками и оленями. Эхом разносился ее старческий голос по лесу. Кажется, и деревья, и каждый кустик плакали, рыдали от безысходности вместе со старушкой.
* * *
Щеман ики вернулся с охоты поздно. Тишина в доме стояла такая, что он заподозрил что-то неладное. Если бы кто-то заболел, он бы почувствовал. Если бы кто умер, он понял бы это по соболезнованиям. Его обязательно бы встретили на улице плачем и женским воем. Уведомили о горе молчаливыми поцелуями. Но в доме стояла тишина, как будто в семье не знали, как сообщить ему о нагрянувшей беде, или тянули время, чтобы не сразу огорошить новостями – подготовить израненное сердце Щеман ики, чтобы сжалось оно, но не разорвалось в мгновение на части. Наконец, в полной тишине послышались сначала тихие, а потом все более громкие завывания старенькой матери. Такое горе чувствовалось в ее голосе, будто покойник в доме. Понял хозяин: в их дом пришла страшная беда. Мать завывала все громче и громче, а потом послышались ее бормотания сквозь слезы:
– Все отняли, убийцы, все забрали! Своими руками пестовала, выращивала животных, а они все забрали, все отняли!
Наконец до Щемана стал доходить смысл ее слов, ведь только недавно угнали стадо оленей у соседей. Мужчина сжался в предчувствии страшной беды. Он медленно опускал свою гордую голову. Все богатство, с таким трудом нажитое после 1937 года, в один миг опять исчезло. За что? По какому праву? Кто разрешил? У него, у фронтовика!
Он молча выскочил на улицу. Только недавно Щеман ики мечтал о горячем чае, о хорошем отдыхе, а теперь, забыв обо всем, торопливо затянув непослушными руками завязки на лыжах, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее бежал к своему пастбищу.
Выбежавшая на улицу мать заголосила вслед:
– Не ходи! Не найдешь ты на пастбище животных! Лишь несколько оленей удалось отогнать от стада! Всё забрали! – надрывно рыдала Кеваватими.
Щеман ики, не оглядываясь, бежал на пастбище. Словно если добежит туда как можно скорее, его дорогие, бесценные олени окажутся на месте. На ближнем пастбище свежих следов не было видно. Чуть дальше он увидел жалкую кучку животных. Он не считал, сколько их осталось: и так все видно. Грех считать оленей!
Рядышком с животными стоял его сын Илья, в кровавых подтеках, понурив голову, замученно поглядывал на отца, ожидая его реакции. Отец скорым шагом подбежал к сыну:
– Кто тебя бил? Я их сейчас…
– Нет, папа, это кровь оленей!
Приглядевшись, Щеман ики понял, кровь просто размазана по лицу Ильи. Он замолчал, а потом так же молча повернулся и пошел в сторону Халащкурта. Как он покажет свои слезы, как раскроет разбитое сердце сыну? Юноша так и остался стоять на месте.
Белая лошадка
Кеваватими не могла простить новую власть. Каждый олень – ее душа, богатство семьи, радость детей. Она помнит рослых, крупных ненецкой породы оленей. Как они приучали их к горным пастбищам. Держали на привязи, как лошадей, огораживали небольшой коралью[100] и приучали хлебушком, любовью. Все, что вырастили с великим трудом лет за пятнадцать после тридцатых годов, вновь пошло прахом, как будто ничего и не
