Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Луна, недавно показавшаяся над горизонтом, подглядывала за молодыми: куда ночью едут парень с девушкой на лошади? Ведь только вчера вечером она видела девушку на двух упряжках оленей с отцом: она торила тропу, а отец – за ней: возвращались из поселка на стойбище. А сейчас она скромно сидит позади парня. Луна многое видит!
И вдруг парень в морозной тиши услышал далеко за поворотом, как сзади каюр надрывно кричал:
– Хей! Хе-е-ей! Хе-хе-хе-эй!
«Погоня!» – понял жених и хлестнул почти загнанную лошадку.
Кобылка бежала, а вверху – на небе, где-то там, за горизонтом, – за ними гналась полная луна. Может, она торопила беглецов, бежала, спешила вслед за лошадкой. Мелькая за деревьями, старалась освещать им путь.
Торопилась луна, да зря: Щеман ики на быстроногих оленях, привыкших к любому бездорожью, догнал молодых. Парень из уважения к старику, к отцу своей возлюбленной остановил лошадь. Щеман ики, вскочив с упряжки, набросился на молодого человека, схватил его за ворот малицы, рванул, и капюшон порвался.
– На добрую малицу еще не заработал, а решил мою дочь красть? Ты посмотри на нее… и на себя! Разве можно ее с тобой сравнить? Как только ты посмел мою дочь на лошадь посадить? Наследницу всех моих оленей, всего моего богатства! Садись в нарту! – крикнул он дочери, прекратил трясти перепуганного насмерть парня и уселся сам на оленью упряжку.
Утром Щеман ики проснулся как обычно. Чуть полежал с закрытыми глазами. Не привыкший нежиться в постели, встал, чтобы самому разжечь огонь – пусть дочка поспит. Мимоходом бросил взгляд на постель дочери: она была прибрана. А дальше… Дальше сердце солдата не выдержало, кажется, разорвалось в клочья, в самые мельчайшие кусочки. Он пытался что-то сказать, но изнутри вырывались лишь невнятные звуки. Щеман ики медленно повалился на постель лежащего рядом с ним сына Ильи. Тот проснулся, ничего не соображая, и первое, что он увидел в утренних сумерках, – свою сестру. Она висела на жердине чумовища женской половины. Висела в белой красивой ягушке, словно стояла, слегка пригнув колени к половым доскам.
Всю зиму, как выдавалось свободное время, Дарьюшка с мамой шили орнамент для этой ягушки. Кунаватнэ помогала ей вырезать узор оленьих рогов.
– Ты кочуешь за самым бесценным для нашей семьи – оленьим стадом! Наш бог Лэвкутап ики, какие бы ни были проблемы, всегда помогал восстановить наше стадо. Он покровитель всех оленеводов, и тебя наш бог оберегает особо!
– Почему, мама?
– Твое сердце навеки связано с оленеводством! Помни, доченька, и знай: это узор нашего рода, рода твоего отца, он веками оберегает всех Соръёхан ёх! С того момента как наш род занялся оленеводством, появился и этот узор! Орнамент оберегает всех ханты людей на нашей земле, чьи семьи пасут оленей. – Кунаватнэ погладила старшую дочь по головке. – Бережно относись к нему: он будет твоей опорой в кочевье. – Вот такой красивый! – вырезая кончиком ножа головку за головкой причудливого узора, показывала Кунаватнэ. – Я много раз вырезала его и для старшей свекрови Ланвошнэ: ей было некогда все это делать, сердцем она навечно прикипела к оленям. И твоей бабушке Кеваватими я шила именно этот узор: ей он очень нравится. На моей ягушке тоже есть орнамент нашего рода: в первый год моей жизни с твоим папой я сразу его смастерила. Хочу, чтобы наш покровитель видел тебя с небес и благословлял!
– Мама! Отец тоже показывал мне этот узор!
Веселая, озорная девушка знала: если ягушку украсить самым красивым орнаментом оленьих рогов, она не только будет под покровительством семейного божества – все кругом будут знать о богатстве их рода, о мастерстве ее рук.
Дарьюшка ушла в подземный мир именно в этой ягушке, обрамленной оленьим оберегом. Божество не простило ей неверность. Оставить оленеводство во имя любви к простому человеку – такое богами не поощрялось. Оленеводство – это и есть беспредельная любовь, данная свыше хантыйскими божествами.
Братья аккуратно положили Дарьюшку на оленью нарту, едущую навстречу новой жизни. Так и не дождавшись, когда очнется отец, загрузили его на вторую нарту, только головой вперед: надо было довезти до фельдшера. Дарьюшку везли на первой нарте, отца на второй: ему еще предстояло жить. Впереди идет покойник. Дорогу покойника нельзя переходить живому.
Леня по старшинству остался смотреть за стадом, а Илья с Вопка похие сопровождали непосильный для детской души груз.
Похоронили Дарьюшку. Кунаватнэ лишилась взрослой дочери. Ее волосы запорошил белый снег. Что-то боги в очередной раз отвернулись от их семьи… А может, у людей зачерствели души?
В это время кушеватский фельдшер лечил оленевода и сделал все, что возможно: уважал он трудолюбивого фронтовика, переживал за его семью, потерявшую дочь.
Щеман ики очнулся через неделю. Он молчал; чувствовал ли свою вину или что другое – родные не знали. Не дожидаясь вопросов, соболезнований и сорока дней, помчался в тундру – к сыновьям, к оленям. Откаслали на Урал вчетвером, без женской помощи.
Последние олени
В пятидесятые годы колхозы преобразовали для производительности труда в совхозы. Коренное население активно переводили на оседлый образ жизни.
И снова принялись за оленеводов. В стране после войны нужно было восстанавливать сельское хозяйство. Прежние колхозы, получившие оленей после раскулачивания крепких хозяев в тридцатые годы, почти не сохранили поголовье. Олени – богатство хантов – привлекали многих, но как их пасти, мало кто знал. Округу нужны были не только картошка и поля с турнепсом, капустой, нужно было развивать оленеводческие хозяйства, рыбозаводы. И в семью Кеваватими вновь пришла беда.
– Тетушка Кеваватими! Председатель сказал, чтобы твои сыновья пригнали всех своих оленей, – робко произнес молодой бригадир колхоза Лекщи.
– Зачем им нужны мои олени? – недовольно прикрикнула кое-как державшаяся на ногах старушка. – У соседей вон угнали стадо! Что, совсем оголодали? Опять на мое стадо свои бесстыжие глаза положили? Забыли, как я по олененочку выхаживала их после того, как отняли всех до последнего? Забыли, как погубили мою свекровь? Всё забыли! Забыли, кто фронту мясо сдавал? Не колхозники ленивые – мой сын с мужем моим! Теперь нас опять можно обижать, у детей добро отнимать. Не дам! – шелестела высушенным голосом девяностодвухлетняя старушка. – Вы что, их кормили, ухаживали за ними? – ругалась Кеваватими.
– Если не отдадите оленей, твоих сыновей заберут в тюрьму, так велели передать.
– Я тебе дам!.. Моих детей! Убирайтесь отсюда! Никого и ничего не отдам!
– Бабушка! – вбежал в избу Юхур. – Там наше стадо пригнали! Их на большую дорогу гонят, в сторону Кушевата, по ямской дороге.
