Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Когда мужчин еще не забрали на фронт, Медвежьи игрища проводили, но свекровь только один раз отпустила ее на это прекрасное действо. Кунаватнэ слышала эту песню, но запомнить за один раз не могла. Она подозвала к себе Аймишка похие и тихонечко спросила:
– Похие, хорошо ли ты знаешь миф о родовом божестве?
Мальчик так сильно разволновался от вопроса тетушки, что от радости подпрыгнул. Он быстро-быстро затараторил о том, как отец учил петь его именно эту песню.
– Песня длиннющая-длиннющая, я ее всю запомнил! Папа каждый раз, когда я ее пел, гладил меня по голове, а потом целовал в щеки. Говорил, что я прирожденный певец!
– Вот и хорошо! – облегченно сказала Кунаватнэ. – Вставайте рядышком с Вопка похие и восхваляйте нашего бога. Остальные мальчики встанут рядом с вами и будут вторить. Какие вы у меня молодцы! – чмокнула она Аймишка похие в обе щечки.
Подбежал Вопка похие, и сыночка своего расцеловала Кунаватнэ. Ей же осталось сесть рядышком, недалеко от Юхура, чтобы в случае чего помочь – вдруг какая оплошность. А женщины все молились за своих мужчин – просили Всемогущего Турама вернуть их домой.
Священное поклонение решили сократить: два маленьких певца устали.
Утром, когда солнце показало свои лучи, Вопка похие взволнованно затих. Все знали, что именно он будет петь песню – молитву богини матерей Калтащь анки.
Молитву никоим образом нельзя прерывать, иначе навлечешь беду на все семьи, здесь находящиеся. Песню-наставление о том, как должны вести себя люди, создавшие семьи, чтобы у их детей была благополучная жизнь, здоровье, чтобы счастье не покидало их семьи.
– Пой в два уха, сыночек, – напутствовала Кунаватнэ, – только не останавливайся. А вы, женщины, будьте внимательнее и слезно просите богиню, чтобы все у нас обошлось. Нет мужчин рядом с нами, но есть их сыновья. Обряд нам нужно исполнить, иначе все боги на нас ополчатся за то, что мы пошли со стрелами на хозяина леса. Молитесь, молитесь за детей, за нас, обездоленных, за солдат наших – сыновей и мужей. Кому еще сегодня совершать обряды, как не нашим сыновьям?
Женщины напряглись. Атмосфера в чуме была такая, что казалось, вот-вот что-то случится. Что-то значительное, знаменательное, недосягаемое для обычного человека. Мальчик будет один на один с богиней Калтащь. Как решит богиня, что сейчас смотрит с небес, так и прозвучит молитва. И даже Кунаватнэ не поможет: ей и рядом-то нельзя садиться…
Мальчику сейчас доверяли судьбу людей двух гортов, их будущее. На голову «богине», то есть Вопка похие, женщины положили ровно семь платков. Цветастые платки брала Кунаватнэ, держа в руке пояс мужа, – именно она сопровождала все обряды. У кого невидимая «Калтащь» брала платок, тому она, богиня, желала счастья. Те женщины, чьи платки не вошли в это священное число семь, не роптали. Так решила богиня, так и должно быть. Но если все разрешится благополучно у певца Вопка похие, то в их семьях тоже будет все хорошо. Кунаватнэ аккуратно покрывала платками голову сына один за другим, расправляя все четыре угла – один уголок со стороны лица, второй со спины и два по бокам, вдоль рук. Во время молитвы ребенок может двигаться, и упади хоть один платок с головы молящегося или прервись на середине песня, быть беде.
Женщины не просто молчали, а сидели в каких-то неестественных позах, сжавшись в комочек. Кто знал молитву от начала до конца, пели ее про себя, словно помогали Вопка похие. Пристально глядя на платки, под которыми сидел ее сыночек, с застывшими глазами молилась Великой богине Калтащь Кунаватнэ. От песни сына зависит, вернется ли с фронта муж, отец ее детей. Споткнись на середине неопытный мальчонка, и женщины молча, таясь в себе, точно ее проклянут…
Песня звучала больше часа. Иногда мальчик набирал воздух в легкие, и женщины, зажмурив глаза от страха, подхватывали мотив сердцем. Кунаватнэ хотела бы взглянуть в глаза сына, но платки закрывали его голову, лицо, глаза – увидеть их через семь слоев ткани было невозможно. Вдохнув воздух, мальчик подхватывал мелодию, и священная молитва продолжала литься…
Вопка похие, возможно, не совсем понимал важность молитвы. Закончив песню, быстро смахнул с себя платки, которые подхватила мама, стер со лба обильный пот. Довольный, счастливый мальчишка улыбался.
Кунаватнэ осыпала сына поцелуями, вытирала уголком платка пот с его лица. Все прошло благополучно, песня-молитва не прервалась! Женщины с облегчением начали приносить дары: клали в новый туесок с узором младшего брата, стоящего среди звезд, смастеренный Айёханкуртаними, монетки, угощения своей защитнице Калтащь, которой молятся и в дни счастья, и в дни невзгод.
После войны
Похие-е-е-ем, похием!
Птенчик мо-о-о-ой, сыночек!
Холта пела тусаян,
Муй юш хуват яхлан.[94]
Куда тебя увезли?
Где твои дороги, тропы?
Где твои крылышки обломили?
Где твои крылышки подрезали?
Кеваватими сидела, сгорбившись, у священной нарты слева от чума и шептала заклинания. Дети часто прислушивались к ее шепоту, но не трогали. Да и как они могли успокоить старую женщину?
Многие мужчины уже возвратились с войны. Вернулся и ее старший сын, Щеман ики, а младшенького все не было. Старая она уже, но помнит все: забрали его летом, почти сразу, как громко кричащий ящик в Кушевате, оглушая улицу, на едва уловимом ею русском языке прохрипел, что войной идут на их землю черные душой люди.
Увезли ее сыночка на огромном деревянном пароходе, когда месяц на летнем небе убыл до тонкой изогнутой ниточки. Не к добру это было – не к добру по хантыйским обычаям. Только никто не менял день отъезда: у парохода точное расписание. Наверное, чувствуя беду, сердце Кеваватнэ сжималось до упора. Она хватала ртом воздух, а грудь разрывалась от боли.
Много, много людей увозили на той черной, закопченной огненной лодке. Пароход равнодушно, не ведая людского горя, пыхтел черной трубой, выпуская из железного нутра пары клубящегося дыма. Помнит она тот день, хорошо помнит! Плакали русские женщины, голосили две зырянки в широких сарафанах, хантыйские женщины молчали, молчали, с болью в глазах глядя на отъезжающих. Молчала и Кеваватими. Нельзя ей голосить и слезы лить, нельзя выть раненой волчицей в ненастный день: не в последний путь провожает людей. Была надежда на возвращение любимого сына Василия Айсоръёхан похие. Никак нельзя собственной
