Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Молчала, а душа ее разрывалась, исходило сердце кровью. Она бы рыбой сырком поплыла вслед за сыном по бурлящим волнам, она бы птицей халеем, расправив крылья, вырвала своего птенца из лап хищников, но сдерживала потоки горючих слез. Но, видимо, душа ее, сжимаясь раненой птицей, пусть неслышно, но голосила громче тех женщин, что провожали своих сыновей и мужей на войну.
Кровавыми слезами исходила ее душа: не сумела, видимо, достойно проводить сына в трудный путь! Не возвращается ее родимый, не слышит он мать.
Четыре долгих года прошло с тех пор, ни одной весточки не было от ее птенчика, круглолицего смуглого сыночка. Да и откуда они появятся? Айсоръёхан похие – или, как его звали по-русски, Василий Антонович Русмиленко – знал только письмена орнаментов оленьих троп на Урале да узоры следов таежных зверей на белом снегу. Неведома была ему грамота! Малые ребятишки в то время лишь изредка ходили в церковную школу в Кушевате: только улучали свободную минутку – и сразу сбегали в просторную тайгу, где вольно было их душе.
Кеваватнэ встречала каждого, кто возвращался с ненавистной войны. Спрашивала, пытала вернувшихся солдат: где задержался ее младший сынок? Они только и могли объяснить ей, как велик мир, как огромна земля, где живут люди разных национальностей и рас, и каждый говорит на своем языке. И там, где берет начало великая река Обь, земля не заканчивается! Там живут другие народы. И сын ее в том огромном мире, как маленькая снежинка в непроходимой тайге, засыпанной за долгую зиму толстым слоем снега. А городов и селений, где живут другие народы, столько, что и названий не припомнишь. Война идет повсюду по русской земле… Не видели, не встречали ее сыночка.
Не прошло и года с того момента, как благополучно свершили в первые дни зимы священное поклонение старшему сыну Великого Турама, и перед ледоходом объявили о победе над фашизмом.
Щеман ики демобилизовали после ранения. Он дошел до Германии – логова врагов. Но о чем бы ни спросили Щеман ики в семье, он молчал.
Вернулся осенью. Кунаватнэ всю зиму мазала, лечила израненное тело мужа: на нем живого места не было. Весной же собрался в дальнюю дорогу со старшим сыном и повзрослевшей дочерью Дарьюшкой. Ушел из жизни его отец – Унтон ики, кочевник за оленем, не успел сын повстречаться с ним. Постаревшая мама, не увидев младшенького Василия Айсоръёхан похие рядом с вернувшимся домой старшим сыном, кажется, впала в беспамятство. До самой весны Кеваватими не говорила с людьми, молчала в одиночестве.
А Щеман ики уже собирался кочевать со стадом оленей к Полярному Уралу: он соскучился по оленьим тропам, где нет войны и крови. Снег, отяжелевший за последние дни, прилипал к легким кисам. Солнце – яркое, слепящее глаза – играло на смуглом лице уже немолодого мужчины, словно радуясь его возвращению в родные края. Щеман ики, не замечая назойливых лучей весеннего солнца, щурил глаза, вглядываясь в даль родной протоки, которую предстояло завтра перейти с оленями. Внимательно всматривался поверх блестящего от солнечного света снежного покрова, под которым был ледовый панцирь: не поднялась ли весенняя вода? Может ли здесь пройти его олений аргиш?
Сердце Щемана переполняла радость: наконец-то война позади. Он не хотел даже вспоминать те страшные, тяжелые годы. Главное, он дома. Завтра его олени, пусть их немного, тронутся в путь навстречу солнцу, на летние пастбища Полярного Урала. А сегодня он совершит древний обряд поклонения хантыйским богам, принесет в жертву самого лучшего оленя в честь Победы и, конечно, своего возвращения домой. Он будет просить у родовых духов, чтобы младший брат вернулся домой.
Его мать, старая Кеваватнэ, жена, молчаливая и скорая на руку Кунаватнэ, старшая дочь и уже повзрослевшие четверо сыновей, а также младшенькая Айэви, светящиеся радостью, готовились к жертвоприношению. Давно не было такого праздника! Потому, наверное, ярче горел костер, звонче гремела посуда в чуме, а соседи, приглашенные младшей дочерью Щемана Айэвие, шумно беседовали с хозяевами. Только старая Кеваватнэ все молилась своему богу – Тураму.
Похием! Похие-е-ем!
Сэмлам шаксат ватты,
Курлам, ёшлам щёмлы питсат[95]…
Спрашивала она у Турама, родового бога Лэвкутап ики, покровителя ее семьи, где Василий Айсоръёхан похие? Но небеса молчали: никто не давал ей ответа.
Ешак Турам! Похием ёхи киты!
Ешак Турам! Похием шавии![96]
Щеман ики с сыновьями и гостями, три раза прокричав заклинания в сторону восхода солнца, положили земной поклон покровителю рода Лэвкутап ики. Забили оленя, освежевали, а дальше уже женщины взялись за привычную работу. Готовили в чуме стол для свежатины, подвешивали котлы над весело пляшущим огнем.
Кеваватими отрезала спинной жир от оленьей туши и повесила его вялиться на весеннее солнышко. Кунаватнэ, чуть отвернувшись от мужчин, вытерла навернувшиеся слезы. Щеман ики, заметив их в глазах жены, прикрыл веки и о чем-то задумался.
Вечером солнце, утомившееся целый день наблюдать за людскими радостями и горестями, прибрав последние лучики, скрылось за Полярным Уралом. Всемогущий Турам принял жертву, но молчал. Улеглась суматоха в чуме. Старая Кеваватими, тоже уставшая от суеты, прикорнула на своей мягкой постели из теплых оленьих шкур.
Щеман ики после оживленной трапезы сидел на своей нарте, опустив седую, как перья белого халея, голову на грудь, о чем-то думал. Бесшумно подошла Кунаватнэ, тронув супруга за плечо, дала знак следовать за ней. Подойдя к стоявшим недалеко от чума нартам, приоткрыла в одной из них продуктовый ларь. Дохнуло затхлостью и плесенью: видно было, что в него клали и почему-то не забирали разные лакомства. Именно лакомые кусочки еды, ведь во время войны люди съедали все, что было. Аккуратно лежали сушеное мясо, шумах, куски копченой жирной оленины, несколько конфет в красочных обертках, завернутые в оленью ровдугу сахарные пряники, комковой с отбитыми боками, почерневший от времени сахар.
– Смотри, отец моих детей! Всю эту еду моя свекровь откладывала для любимого сына. Если бы только знал Василий Айсоръёхан похие, как ждет его мать, как она страдает! Он бы, наверное, на больших крыльях священной птицы Тор прилетел к ней. Сколько мы голодали во время войны, особенно в весеннюю пору! Дети доедали последнюю сушеную рыбу и сидели на одной воде. Моя свекровь отдавала свою еду внукам, но ни разу, даже когда глаза становились сухими от голода, не подходила к продуктовой нарте. Ларь стал почти священным для нас всех –
