Дельта чувств - Виктор Иванович Миронов

с самыми добрыми намерениями, а не с недобрыми и уж никак не со злыми. И сказал, что сумеет прокормить народ, о чём свидетельствует его Мощь и Сила. Что же касается его связи с Солнцем, то вот письмо: первосвященник Мота развернул перед собой поданный свиток козлиной кожи, на котором писец из храма солнца написал ханаанским хоралом несколько подтверждающих, этот факт, слов.

Тонкие пальцы старика, причём пальцы обеих рук, с нежностью касались начертанных слов. Этот кусок кожи не раз предъявляли проявлению Мота.

– Ты показываешь мне, – сказал старик, – всегда одно и тоже письмо.

Мелькарт ответил, что в этом нет ничего удивительного, ведь он намерен явиться в дом почёта и высоких отличий, с управителем, которого он держит сношение с незапамятных пор. А дом этот принадлежит великому среди великих, носителю опахала смерти. Упоминание столь косвенной связи со святилищем Мота произвело на жреца впечатление.

– Выходит, что вы необычный проситель. Это, конечно, меняет дело, а ваш миролюбивый вид сходит за свидетельство вашей правдивости.

Он сделал знак, чтобы подали письменные ему принадлежности: чёрные иерофанты Мота поспешили вручить деревянную дощечку, на гладком гипсовом покрытии, котором жрец намеревался сделать чёрную заметку. Старик окунул заострённую тростинку в чернильницу палитры, которую держал стоявший возле него иерофант, стряхнул – творя возлияние – несколько капель на землю, поднёс перо к дощечке и принялся писать, заставляя Мелькарта вспоминать свои обязательства перед народом и богом смерти. Писал он, подпирая табличку в предплечье, наклонившись вперёд, слегка прищурив глаза.

– Проходи! – объявил он вдруг и, вернув своему помощнику письменные принадлежности, сделал наилегчайший поклон. Мот и себя, и свой народ причислил к спутникам Мелькарта. Распахнулись медные створки ворот, и открылся каменный мост, по которому мальчик – ставший мужчиной – вступил в урочища Смерти.

Глава – 15

Пустослов уязвляет, а язык мудрых – врачует. Уста вечно пребывают, а лживый язык – только на мгновение. Коварство – в сердце злоумышленников, радость – у миротворцев. Притчи Тин_ниТ.

Мелькарт по ступенькам спустился к отхожему домику: нужное это место было ему знакомо. Отсюда видна была аллея, которая вела к двум башенным воротам восточной внешней стены, открывавшим с этой стороны непосредственный доступ к благословенному городу Мота. Был приятный глазу цветник вдоль обеих сторон аллеи и вокруг домика. Под домиком шумели по желобу подпочвенные воды, стекавшие по стоку в море.

Беседка эта, со стороны аллеи, была совершенно открыта и благоустроена, и представляла собой изысканный уголок. О том свидетельствовал столик между двумя креслицами. Ограждение было покрыто весёлыми, живо написанными венками и гирляндами из васильков, жёлтых цветов персика, виноградных листьев, красного мака и белых лепестков лилий, и среди этих рисованных цветов то стадо ослов, то вереница жирных гусей, то зелёноглазая кошка, то ещё какая-нибудь услада для глаз.

– Ах, какая чудесная кошка… а какой надменный журавль! – восклицал Мелькарт, то, что улыбалось ему со стен ограды отхожего домика, являлось культурой, созданной изощрённым вкусом и это угодно было богу – Моту!

«Я нахожу это в святилище Мота прелестным, но возносить тонкости смерти на небо не так уж необходимо, на небе важнее моя забота», – так думал Мелькарт.

Убранство домика было исполнено небесного вкуса: тут, прежде всего удлинённое седалище из чёрного дерева и слоновой кости с ножками в виде львиных лап, покрытые шкурами барса и рыси. Места на нём были со спинками с искусно тисненой кожи, а перед креслом маленькие скамеечки для ног. И здесь же рядом бронзовые курильницы, в которых тлели драгоценные благовония. Будучи уютным помещением, домик этот был также молельной, так как у задней стены стояли маленькие серебристые серафимы с венцами богов на головах.

Мелькарт опустился на кресло, положив шарф перед собой на столик, дабы поберечь его. Вскоре, однако, он поспешно подхватил шарф и застыл, ибо в цветник Мота, шаркая остроносыми сандалиями, вошли Ханна-Элишат и Тейя, вслед шагал с короткими ручками и дурашливо разинутым ротиком – Богомол, он нёс в руках золоченый котёл тёплой воды. Опираясь на своего маленького поводыря, женщины поднялись на помост и подошли к маленьким красно-белым колоннам, что были по обе стороны входа.

– Мелькарт! Супруг! «Ты тут», —спросила Ханна и постучала в дверь.

– Да, да, – подтвердил Мелькарт.

И Ханна, привыкшая без отвращения подходить к исследованию каждого человека, ибо во всех и в каждом есть нечто от природы и от прекрасного, вежливо спросилась разрешения войти.

– Входи и не будь стеснительна, ибо и здесь есть, и живут боги, – Мелькарт пригласил супругу смело входить.

– Сначала к Владыке, чтобы отвесить поклон!

– Прежде всего, к Владыке, чтобы вымолить у него разрешение, а потом уже блаженствовать в креслице, наслаждаясь покоем.

Опираясь на руку Подруги царицы, Ханна прошла к серафимам, где подняла свои красивые руки. Когда она помолилась, Тейя подвела её к креслицу, подготовленному богине Богомолом у выхода из домика, и, осторожно усадив Аштарет, поставила её ноги на подушку скамеечки.

– Теперь ступайте, рабы-детишки, вы позаботились о нас, как вам положено, ножки мои стоят и всё хорошо. Хорошо, хорошо я сижу. А ты, супруг, ты тоже сидишь? Вот и хорошо, а вы до поры до времени покиньте нас. Боги останутся наедине. Удалитесь, мы хотим посидеть здесь в полном покое, чтобы никто нас богов сейчас не видел и не услышал. Удалитесь.

Мелькарт сидел почти рядом с супругой. Он глядел на немых слуг.

– Ступайте, как вам приказано, – сказал мальчик, – И будьте не ближе и не дальше, чем это требуется, чтобы вы услышали, если мы позовём вас, хлопнув в ладоши.

Богомол пал ниц, за ним поспешила и Тейя. Мелькарт и Аштарет сидели в креслицах рядом, соединив на внутренних подлокотниках свои божественные, украшенные кольцами руки. Их волосы были причёсаны одинаково: у обоих они падали пышными прядями, закрывая уши и доходя до плеч. Кроме того, если Мелькарта прикрывал жёлтый шарф, то Ханну скрывал зелёный хитон. Одета супруга была изысканно. Её платье, подобранное к талии, было подпоясано в талии пёстрым, с дорогой вышивкой кушаком. Лирообразные изогнутые концы его спускались до пят. Её грудь накрывало широкое ожерелье из чёрно-белой финифти, и начельник, увенчивающий голову в виде лепестков, был финифтяным узором и искусно сделанным украшением. В левой руке Аштарет держала лилию, которую поднесла к лицу супруга.

– Солнечное моё сокровище, – сказала она. – Восприми анисовое благоухание после утомительного пути трудов в этот уголок покоя.

– Благодарю тебя мать и супруга. Довольно, я уже понюхал и освежился. «Желаю тебе благополучия», —сказал Мелькарт.