Четверокнижие - Янь Лянькэ

Вытаскивал другую книгу:

— Скажете, шестьсот цзиней с му — слишком много?

И еще одну:

— Теперь пойдете пшеницу сеять?

Вытащил красивую книгу в твердом переплете, поднял над головой:

— В ней такая крамола, страшнее которой не найти ни в небе, ни под землей, вот и скажите, можно собрать шестьсот цзиней пшеницы с одного му или нельзя?

К полудню Мальчик перестал трясти книгами. Перестал задавать вопросы. Люди взяли семена, деревянные сеялки и отправились в поле.

Глава вторая

1. «Старое русло», с. 1–2

И я начал писать — как лодка начинает плыть по течению.

У меня появились перо, бумага, синие чернила. И наверху мое произведение метко озаглавили «Историей преступных деяний» — я должен записывать подробные наблюдения за заключенными на девяносто девятом участке и передавать записи наверх. Мне страстно хочется написать книгу, только не «Историю преступных деяний». В ту минуту, когда Мальчик положил передо мной бумагу, перо и чернила, я ощутил в руках слабую дрожь. Мне пятьдесят лет, я написал пять романов, больше двадцати повестей, сотню рассказов, несколько сборников эссе. Мои книги выходили на английском, русском, немецком, французском, итальянском, корейском и вьетнамском языках. Кинофильм, поставленный по моему роману, показывали на всех экранах страны, он был удостоен крупнейшей международной премии. И перед дипломатическими визитами наших руководителей за границу мне не раз случалось подписывать экземпляры самого известного моего романа, чтобы его поднесли в дар иностранным вождям и президентам. Но, несмотря на все мои заслуги, наша писательская организация не выполнила спущенный сверху план по перевоспитанию, и мне пришлось собрать самых известных писателей и критиков провинции для демократического обсуждения. Обсуждение началось в восемь часов утра, но и к полудню не заканчивалось. Выбрать реакционера, подлежащего перевоспитанию, оказалось труднее, чем президента в ином государстве. Обсуждение длилось три дня, и усталость затапливала Зал, точно вода после проливного дождя. На третий день обсуждения, когда с обеденного времени прошел целый час, люди воззвали ко мне, бурля голодными животами и облизывая пересохшие губы: ты известный писатель, председатель союза писателей, кого назовешь, тот и будет реакционером; какую кандидатуру выдвинешь, за ту и проголосуем.

Я сознавал, что ситуация оказалась щекотливой, действовать следовало осмотрительно — конечно, нельзя просто взять и назначить реакционером одного из критиков или писателей.

Я раздал людям бумагу и объявил выборы посредством тайного голосования, предложил каждому присутствующему написать на бумаге имя человека, которого он считает самым опасным реакционером. И выдумал особую демократическую хитрость: если боитесь, что вас узнают по почерку, возьмите перо в левую руку или пишите не как привыкли, а можно взять перо в левую руку и писать с закрытыми глазами. Словом, впишите в бюллетень имя реакционера таким образом, чтобы ваш почерк невозможно было распознать.

И участники собрания заполнили бюллетени самым оригинальным и демократическим образом. Разумеется, после сбора бюллетеней и подсчета голосов реакционером следовало назначить члена писательской организации, за которого проголосовало большинство присутствующих. Но оказалось, что почти во все бюллетени вписано мое имя.

За меня было подано подавляющее число голосов.

По этому поводу я написал письмо одному из руководителей государства, перечислил свои произведения и достижения на ниве народной культуры, написал о верности родной стране и выразил надежду, что наверху вмешаются и вычеркнут мое имя из списка реакционеров. Наверху не медлят с принятием решений, и скоро я получил ответ: «Столь заслуженному автору прямая дорога в зону перевоспитания, вы должны создать для народа произведение настоящей революционной литературы».

В день отъезда из провинциального центра проводить меня пришли все товарищи по цеху, которые за меня голосовали; говорили, что я единственный человек, которому достанет заслуг и авторитета противостоять перековке, а пока я буду там, обещали заботиться о моих родных и близких.

2. «Старое русло», с. 7–10

Девяносто девятый участок расположен на просторах Центральной равнины, в сорока километрах к югу от Хуанхэ. И все сорок километров, что отделяют участок от реки, состоят из песчаных отмелей старого русла Хуанхэ, которая постоянно меняла свое течение. За последние тысячи лет река так часто выходила из берегов и земли здесь так отощали, что крестьяне давно перебрались в другие края, и, кроме редких деревушек, здесь остались только пески, сорные травы да бескрайнее запустение — лучше места для ссыльных и заключенных и представить нельзя. Поэтому тюрьмы здесь процветали со времен эпохи Мин и до самого Освобождения, число преступников неуклонно росло и в лучшие годы превышало тридцать пять тысяч человек, в тюрьмах содержались и смертники, и обычные заключенные. После укрепления дамбы основная повинность состояла в перекапывании старого русла — заключенные поднимали землю из-под песка и превращали песчаные отмели в плодородные поля. Когда же на месте бесконечных пустых песков раскинулись тучные пашни, старый режим приказал долго жить, ему на смену пришло молодое государство, и тюрьма для смертников, совмещенная с местом исполнения наказаний, превратилась в сельскохозяйственный исправительный лагерь. Большой лагерь, где осужденные проходили трудовое перевоспитание, выращивали зерно и хлопок. А после основания Народной Республики исправительный лагерь был преобразован в зону перевоспитания по типу госхоза.

Участки зоны перевоспитания разбиты вокруг бывших тюремных казарм, разбросанных по старому руслу. Главный штаб находится в поселке. Одни участки занимают тысячу му земли, другие — десять тысяч му, а сколько здесь всего земли и сколько заключенных, подлежащих перевоспитанию, никому доподлинно не известно. Одни говорят — восемнадцать тысяч семьсот человек, другие — двадцать три тысячи триста. Но девять десятых всего контингента зоны перевоспитания составляют профессора, ученые, педагоги, писатели и прочие интеллигенты. Оставшиеся десять процентов — высокопоставленные чиновники и ответственные работники. В девяносто девятом участке на перевоспитании состоит всего сто двадцать семь человек, и девяносто пять процентов заключенных — книжные люди.

Девяносто девятый участок находится дальше всего от штаба и ближе всего к берегу Хуанхэ, северной границе зоны. С таким расположением можно не опасаться побегов. Иди хоть налево, хоть направо, хоть прямо, прошагаешь по пустоши два десятка ли[5] и не встретишь ни человека, ни зверя, разве что попадется навстречу заключенный из другого участка. Пройдешь два десятка ли, оставишь позади пустоши с редкими деревцами, потянутся вдоль тропы распаханные и засеянные поля, подумаешь, что добрался наконец до деревни, а это еще один участок зоны перевоспитания, и поля здесь возделывают вовсе не крестьяне, а заключенные. Такие же заключенные на перевоспитании. А согласно правилам зоны перевоспитания, за донос на солагерника, замыслившего побег, положен отпуск на целый месяц,