Камила - Станислава Радецкая

— Потому что не хочу, Марихен. Гляди, Камила, ты ему понравилась!

Щенок лизал мне щеку, пока я чесала ему спинку и живот. У него были блохи, и я решила, что надо будет как следует его вымыть, прежде чем мы пустимся в дорогу.

После обеда, как и обещал Иштван, мы отправились в путь. Марихен проводила нас до ворот и, хоть глаза у нее были на мокром месте, она держалась достойно. Никто из нас не торопился говорить, и, наверное, со стороны своим мрачным видом мы походили на похоронную процессию. То и дело нам навстречу попадались солдаты, и тогда мы благоразумно отступали в сторону, чтобы не привлекать излишнего внимания. Я была рада, что Иштван переодел меня мальчишкой, я перестала бояться пристального чужого взгляда, держалась уверенно, и если кто глядел на меня подозрительно, то только торговки и лоточники, которые боялись, что я стяну их товар. Процессию возглавлял песик, которого мы назвали Арапом из-за черной шерсти. В зубах у него была дохлая крыса, и Иштван пошутил, что Арап идет с таким гордым видом точно знаменосец, и оборванной армии – положен такой же штандарт. Я засмеялась шутке, но Марихен даже не улыбнулась.

Как только мы вышли за ворота, я отошла в сторону, чтобы дать им время попрощаться наедине. Они целовались, и усилием воли мне пришлось заставить себя думать о чем-то ином. Я ругала себя бесчувственной, что так быстро перестала горевать о подруге, но мне было хорошо в этот яркий и солнечный день, и птицы щебетали в ветвях так славно, что при воспоминаниях об Аранке меня охватывало смутное чувство легкой грусти и надежды. Интересно, похоронили ли ее? Найду ли я ее могилу, если когда-нибудь, через много лет, вернусь сюда? Или тело отдали жирному доктору, как и Марию, чтобы студенты-живодеры изучали на ней свою богопротивную науку? Щеки моей коснулась невидимая паутинка, и мне она показалась знаком, будто моя подруга утешала меня. Присмотри за Якубом, мысленно попросила я у нее. Жаль, что мне не удалось самой проводить его к родителям, но на госпожу фон Альтхан можно положиться, сказала я ей. Тебе бы она понравилась, добавила я. И Иштван тоже. Мне немного страшно уходить неизвестно куда, призналась я, и ветер в листве зашумел громче. Но даже мысленно я не решилась спросить, как все сложится дальше, и встретимся ли мы еще когда-нибудь с Якубом; мне кажется, я слишком боялась получить ответ.

Позади меня раздался звук пощечины, и я обернулась к влюбленным. Марихен уходила, гордо вскинув голову и нарочито улыбаясь солдатам у ворот, а Иштван глядел ей вслед, потирая щеку. На лице у него застыло непонятное мне выражение: смесь тоски и досады. Он заметил, что я уставилась на него, и невесело улыбнулся.

— Тебе больно? — тревожно поинтересовалась я.

— Укус мошки, — беззаботно отозвался он, хотя взгляд его по-прежнему был печален. — Не обращай внимания.

Мне было интересно, что произошло между ними, но я помалкивала, и мы молча побрели под начинавшимся дождем на запад.

Глава двенадцатая

Дорога оказалась трудней, чем я могла себе только представить. Мы месили грязь, переходили ручьи вброд, иногда сворачивали с наезженного тракта в сторону, чтобы сократить путь, и тогда нам часами приходилось пробираться через кустарники и сбивать себе ступни о корни деревьев и каменистые склоны. В первое время я так уставала, что засыпала сразу, как только садилась, даже не дождавшись скромного ужина. В холодные ночи, если вечер заставал нас в лесу или в поле, Иштван грел меня своим телом, и мы ютились под двумя одеялами, и я привязывалась к нему все крепче. Днем мы обычно заглядывали в какой-нибудь городок или деревню на пути, и, пока я показывала фокусы ученого Арапа на площади или просто бродила по окрестностям, Иштван успевал пройтись по богатым домам, чтобы предложить скромный товар служанкам, а вечером мы покупали на крейцер черных колбасок и хлеба в дорогу. Больше всего я любила запах жареной на сучке венгерской колбасы!

Не обходилось и без неприятностей. Как-то раз я встретила трех бродячих оголодавших оборванцев с забавными зверюшками на поводках, и мальчишки приняли меня за соперника, отбивавшего у них хлеб выступлений. Во второй раз в жизни мне пришлось драться — жестко, по-мальчишески, чтобы показать этим лягушатникам, что в чужой стране надо уважать чужие обычаи. Нас помирил Иштван, он пригласил детей поужинать вместе с нами. Эта мысль мне не понравилась, и я проворчала, что они, наверное, обворуют нас ночью и сбегут, но Иштван только посмеялся надо мной и обозвал глупенькой. Он оказался прав: французские голодранцы оказались ребятами честными, и на добро ответили добром; в благодарность за сытный ужин они показали, как дрессируют своих сурков, и после я попробовала научить Арапа новым трюкам. Этим ребятам пришлось хуже, чем мне; собственные родители отправили их зарабатывать деньги бродяжничеством больше года назад, и четверо уже нашли свою смерть в чужом краю от болезней и голода.

Забавно, но раньше я думала, что нет места хуже, чем дом греха, и нет больше страданий в мире, чем среди девушек, которым приходится продавать себя, однако, пока мы шли с Иштваном по землям Империи, я узнала, что у нужды и боли — тысяча лиц, и всякий раз лица эти разные. Солдаты были несчастны, потому что их пригоняли из других краев, заманивали обманом на службу, и много лет они не видели своих родных, лишаясь всего, что у них было в загашнике воспоминаний; крестьяне были несчастны оттого, что им приходилось в поте лица работать на господина, и каждый год они боялись неурожая, но наводнения, ураганы, грозы, пожары часто пожирали их скромный труд, на радость соседям, которые могли продавать хлеб втридорога; горожане и мастеровые были несчастны, барахтаясь среди моря налогов; торговцы были несчастны, потому что не могли сохранить своего богатства; даже разбойники были несчастны,