Всадник Сломанное Копье - Виталий Дмитриевич Гладкий

потоплено, и крики тонущих генуэзцев, которых тяжелое железо панцирей неумолимо тянуло на дно, огласили тихий утренний час.

Завязался жестокий бой. Галеры окутались пороховым дымом, и ядра генуэзцев начали крушить не слишком прочные укрепления феодоритов.

Наконец команда смельчаков добралась до цепи и, неся большие потери, все-таки сумела разрубить одно из ее звеньев. Цепь ушла под воду, сторожевые башни были полуразрушены, а их защитники скорее всего погибли. Корабли генуэзцев вошли в порт и заняли наиболее выгодное расположение для дальнейших действий. А они обещались быть тяжелыми и кровопролитными. Уж в этом-то Андреа, который немало повоевал под началом опытных кондотьеров, знал толк.

Но ему было не до созерцания развернувшейся баталии. Начали поступать раненые и увечные, и к работе приступили опытные хирурги и костоправы. Главной задачей Андреа было решать, какое лекарство применить в каждом конкретном случае.

Конечно, у него уже было подготовлено все, что должен иметь под рукой военный лекарь и провизор во время боевых действий, но иногда приходилось кое-что изобретать на ходу, особенно при тяжелых ранениях. Одному хватало живительной настойки для облегчения страданий, другой просил дать ему побольше крепкой виноградной аква-виты[68], третьему приходилось вставлять в рот деревянную чурку, чтобы он сжал ее зубами и не орал, как оглашенный, от боли, когда над его раной трудился хирург…

К вечеру боевые действия затихли. Противники присматривались друг к другу, оценивая возможности сторон. Совсем потерявший силы Андреа буквально рухнул на палубу возле одного из раненых, которого сам же и перевязывал. Тот с благодарностью посмотрел на него и сказал Гатари, протягивая ему фляжку:

– Хлебните, мессер. Это отменно критское вино. Не то паршивое пойло, которым потчует раненых корабельный виночерпий.

– Сердечно благодарю… – Андреа припал к горлышку керамической фляги.

Вино оказалось густым и крепким, немного терпким на вкус, и его употребление превзошло все ожидания – Андреа буквально ожил на глазах. Усталость словно растаяла, вытекла из тела и исчезла, просочившись сквозь щели в настиле палубы, а его потухшие глаза заблестели как обычно.

– Вы впервые в этих краях? – полюбопытствовал раненый воин; судя по специфическим мозолям на его руках, он был баллистарий – арбалетчик.

– Да, синьор…

– Томазо Риччи, с вашего позволения.

– Эти места мне неизвестны, синьор Риччи, – признался Андреа. – Красота вокруг необыкновенная, но, увы, мы не гости, а совсем наоборот.

– Да уж, война… – Томазо сокрушенно покрутил головой. – И вот скажите мне, ваша милость, какого дьявола меня вновь понесло воевать с феодоритами? Даже если мы одолеем эту крепость, победы нам все равно не видать.

– Почему?

– А потому, что вам еще незнакома татарская конница. Это союзники государя Алексея де Лотодеро, владетеля Феодоро и Поморья. Стрелы татарских лучников летят дальше, чем болт моего арбалета, и могут попасть даже между пластинами панциря. А уж в плен им лучше не попадаться. Жизнь раба в Генуе – это рай по сравнению с тем, как обходятся со своими невольниками татары.

– Значит, вам уже приходилось бывать в Готии… – У Андреа вдруг проснулся интерес к еще недавно совсем незнакомому ему человеку.

Судя по его речам, баллистарий был неглуп, – скорее всего, недоучившийся студиоз – и мог многое рассказать Андреа о местных нравах и обычаях. Если, конечно, прожил в Готии достаточно долго.

– Еще как приходилось! Я прослужил три года в Солдайе[69] и пять лет в Каффе. Благословенные были времена! Особенно в Каффе. Богатейший портовый город! Его ворота не закрывались всю ночь, до самого рассвета. Арбы, нагруженными виноградом и фруктами, телеги, полные огурцов, дынь и арбузов, так громко скрипели и грохотали по камням мостовой, что первое время я не мог уснуть. Правда, когда приходила моя очередь идти в ночную стражу, это здорово бодрило, почище глотка доброго вина. Как ветеран, мой десятник имел право выбирать, где заступать на пост. И конечно же он предпочитал въезд в город. Караваны верблюдов из дальних земель, которые тащили на своих горбах огромные тюки, задевали своды каменных ворот, и их приходилось разгружать прямо под стенами. Вот тут-то и проливался на стражников, охранявших въезд в Каффу, золотой дождь. Каждый купец норовил быстрее попасть на городской рынок, чтобы занять место получше, поэтому старался всучить начальнику стражи богатый куш, чтобы его верблюды разгружались в первую очередь и чтобы ему дали арбу, которая повезет излишки, вынутые из тюков. Городские возницы всегда дежурили у ворот, но без разрешения ночной стражи их волы не могли ступить и шагу. Сменившись, мы всю мзду честно делили поровну, и в моем кошельке всегда приятно звенели золотые дукаты. Да-а, были времена…

Томазо Риччи вздохнул, сделал добрый глоток вина из своей походной фляжки и снова передал ее Андреа.

– Рынок в Каффе – это что-то! – продолжил он свой рассказ. – Соль, рыба, икра, зерно, воск, дорогие ткани – восточная камка, мосульская парча, витрийский бархат, шелк, аксамит, беличьи, лисьи, куньи и горностаевые меха, бычьи, бараньи и козьи шкуры… А уж ковров столько, что глаза разбегаются! Ну и, конечно, на рынке продают и невольников. Порт там немаленький, но и он едва вмещает сотни купеческих галер со всех концов света. В Каффе живут греки, итальянцы, армяне, евреи, славяне, караимы, татары… Представьте себе, мессир, – в Каффе около двадцати тысяч домов и палаццо, свыше ста церквей и мечетей, более сотни фонтанов, множество колодцев и бассейнов для сбора дождевой воды. Чудесный город!

Воспоминания заставили Томазо Риччи забыть о своей ране (по правде говоря, она была пустяковой); глаза баллистария светились, и казалось, что в них появилось изображение так полюбившейся ему, судя по его речам, Каффы. Но она меньше всего интересовала Андреа. И он задал вопрос, который давно вертелся на кончике его языка:

– Говорят, будто где-то в Готии хранится некая особо почитаемая святыня, связанная с именем Господа нашего…

– А! – воскликнул изрядно приободрившийся Томазо Риччи. – И вам, мессир, уже известна эта местная история, больше похожая на досужий вымысел. С какой стати в этом диком краю могла появиться Золотая Колыбель нашего Спасителя? Да чушь все это!

– Но мне рассказывали, что в храмах Феодоро много изображений Золотой Колыбели. Иногда ее называют просто Чашей. Она присутствует даже на гербе княжества. С чего бы?

– Ну, не знаю… Может, в этом и есть что-то. Нашим святым отцам больше известно, нежели нам, простым людям. – Баллистарий немного помялся, затем нехотя продолжил: – В прошлом веке княжество Феодоро оказалось на краю гибели. На него напали татары Мамая, а это большая сила. Чтобы не потерять такой лакомый кусок Готии, наши правители, призвав в Каффу лучших по тому времени кондотьеров, пошли на княжество войной. Сражения шли отчаянные. Феодориты, которых было гораздо меньше, чем их врагов, защищались долго и упорно. Видать, им помогали высшие силы…

Тут Томазо Риччи запнулся и наморщил лоб, словно пытаясь что-то вспомнить. Спустя недолгое время оказалось, что так оно и было.

– А ведь и впрямь война с нашей стороны шла не только за землю! Генуэзцы пообещали феодоритам, что прекратят войну, если им отдадут… Золотую Колыбель!

– Ну и как, отдали?

– Раскрывай рот пошире! Кто ж отдаст врагу свою святыню? Да еще такую… Лучше голову сложить, больше чести будет. И Божье благословение. Когда крепость уже готова была пасть, князь феодоритов