Четверокнижие - Янь Лянькэ

Богослове, не роптал на Богослова. Добрел до солончака, уселся на землю и стал разглядывать ночное небо, слушать удаляющиеся шаги, и от мочи, пропитавшей одежду, было так холодно и мокро, словно кожу стянуло ледяной коркой. Моя пустынная безмолвная душа напоминала бездомную собаку, которую избили и бросили в лесу. Я лежал, безвольно откинувшись на песчаный край солончака, и думал, что надо вернуться к печам, высушить у огня обмоченную одежду и потом возвращаться в барак. Думал, что должен разрыдаться от горя и бессилия, решил, что наверняка успел заплакать, провел рукой по глазам, но глаза были сухими, и даже как будто никто на меня не мочился. Я не понимал, что со мной происходит, мои звезды сожгли, меня избили, четверо молодых преступников помочились мне на лицо да еще постучали детородными органами мне по макушке, стряхивая капли, глаза мне промыло мочой, даже на языке оставался мерзкий ее щелочной привкус, но в сердце не было и тени печали или обиды, наоборот, я чувствовал во всем теле легкость и свободу, которую трудно описать словами.

И я удивлялся этой неизвестно откуда взявшейся легкости и свободе.

Глава двенадцатая

1. «Старое русло», с. 381–386

Весной девяносто девятый участок снялся с берега Хуанхэ и вернулся в старый лагерь. Потому что пришло время окучивать пшеницу, удобрять землю. Потому что Мальчик снова побывал на собрании и наверху сказали, что все обязательства по сбору пшеницы, заявленные осенью перед посевной, летом непременно должны быть исполнены. Вернувшись с собрания, Мальчик достал свой пистолет, смазал его маслом, высушил на солнце, вставил патрон в магазин, положил пистолет на блюдо с белой салфеткой и пошел по казармам, а сзади шагал Богослов и нес в руках пистолет на блюде. Так они ходили от двери к двери, и Мальчик спрашивал каждого, кто попадался ему на пути:

— Веришь, что мы добьемся урожая в десять тысяч цзиней с одного му?

Человек растерянно хлопал глазами.

— Не веришь — застрели меня прямо сейчас, только в грудь стреляй, чтобы я падал вперед. Человек смотрел на Мальчика, смотрел на Богослова, на блюдо с блестящим маузером, кивал Мальчику: «Если все верят, и я верю». Сияя довольной улыбкой, Мальчик доставал из-под салфетки бумажную пятиконечную звезду величиной с детскую ладошку, величиной со старый медный чох. Теперь вместо маленьких красных цветков Мальчик сразу выдавал пятиконечные звезды из промасленной бумаги. Правило было прежним: кто наберет пять больших пятиконечных звезд, тот выходит на свободу и отправляется домой. Люди больше не были одержимы идеей всеми правдами и неправдами зарабатывать малые цветки и пятиконечные звезды, как в пору выплавки стали на берегу Хуанхэ. Но никто от пятиконечных звезд не отказывался, не рвал их и не выбрасывал. Люди принимали награду из рук Мальчика, напустив на себя равнодушный вид, но потом аккуратно вкладывали звезды в книги из разрешенного списка. Я знал, что многие заключенные — Ученый, Докторша, Сталевары — принимают звезды с презрением, небрежно бросают их на койку или на стол, но, когда рядом никого нет, потихоньку прячут туда, где никто не найдет.

И Мальчик раздавал заключенным пятиконечные звезды, раздавал и спрашивал:

— Что скажешь, соберем мы десять тысяч цзиней с му на опытном поле? Если не соберем, застрели меня сейчас же, только так стреляй, чтобы пуля грудь пробила, чтобы я вперед упал, об одном прошу.

И все говорили: соберем, будем работать не покладая рук, как работает Мальчик, и тогда соберем не десять тысяч цзиней, а все пятнадцать. Потом каждый получал по большой пятиконечной звезде и отправлялся в поле мотыжить землю. И вносить удобрения, и поливать посевы. Я не сказал Мальчику, что девяносто девятый участок вырастит на опытном поле десять тысяч цзиней пшеницы, не получил от Мальчика красную звезду размером с ладошку, каких было у меня раньше целых пять. Я выскользнул из комнаты, когда Мальчик и Богослов с пистолетом на блюде направились к нашей казарме. А ночью осторожно встал с постели и вышел. Стоял третий лунный месяц, на пустынных просторах старого русла царила прохлада, но в ночном ветре слышалось дыхание оживающих трав и растений, ветер стелился по бескрайней пустоши, щекоча ноздри и тревожа душу, словно запах соды в больнице. Деревьев в округе не осталось, но ивовые пушинки летели точно по расписанию, летели и забивались в нос. Лагерь погрузился в сон, лишь один Ученый писал при свете фонаря, макая перо в раствор марганцовки, а все остальные погасили фонари и растворились в лунном свете. За лагерной оградой смутно слышался зеленый скрип пробуждения трав и деревьев, точно стрекот далеких ночных насекомых. Ступая по скрипу, я дошел до ворот участка и выглянул наружу — лунный свет безмятежно покоился на земле, будто пролился на тронутую рябью воду. Пшеничные ростки на далеких полях, проснувшись от зимней спячки, бледно переливались под серебристыми лучами.

Я постучал в дверь Мальчика. Мальчик сидел в комнате и разглядывал книжку с картинками про революционный партизанский отряд. Пистолет по-прежнему лежал на блюде, а блюдо стояло на столе так, будто Мальчик вернулся в дом, поставил блюдо на стал и больше его не касался. Но пистолет был разряжен, патрон валялся подле ствола, похожий на куколку шелкопряда. И пятиконечные звезды, которые Мальчик не успел раздать, лежали на блюде — одни наползали уголками на пистолет, другие сами были придавлены рукоятью пистолета, и такая картина напомнила мне большой натюрморт, кровью сердца написанный одним художником после основания молодого государства и поднесенный им наверх, в дар Родине. В доме Мальчика все осталось по-старому: стол, кровать, табуретки, самодельный умывальник, закрытая дверь во внутреннюю комнату утыкана деревянными гвоздями, чтобы Мальчик мог повесить одежду или другие вещи. В доме стало как будто теснее, хотя новой мебели не прибавилось. Я нерешительно потоптался у порога, Мальчик глянул на меня, спросил:

— Что у тебя? Ты два месяца не сдавал никаких заметок, наверху велели тебе напомнить. — Мальчик говорил, скользя глазами по странице книги.

— Соседи не дают мне писать, — улыбнувшись, сказал я Мальчику. — Называют предателем. Куда ни спрячу исписанные листы, они всякий раз находят, или мочатся на них, или сжигают.

Руки Мальчика снова замерли на странице, он недоверчиво заглянул мне в лицо:

— Правда?

Я сказал:

— Я выращу пшеницу с колосьями больше чумизных, каждый колос будет величиной с кукурузный початок, но ты должен мне поверить, а я уйду из лагеря далеко, буду сам возделывать и удобрять свое поле, сам варить