Сборщики ягод - Аманда Питерс
– Мэй…
Она подняла руку, останавливая меня, и я замолчал. Потом швырнула свернутую сигарету в костер, так и не закурив.
– У тебя нет никакого права считать себя одного виноватым, потому что ты последним видел Рути. Это наша общая вина. А оттого, что ты считаешь себя каким-то особенным, остальным только хуже. Ты не особенный, Джо, и меня затрахало ходить вокруг тебя на цыпочках, будто ты стеклянный. Пора, блин, повзрослеть.
Говорят, что мудрость надо заработать, и я, в общем, тоже так считаю. Но у Мэй она была с самого детства. Ее мудрость не рядилась в высокие слова и не была пропечатана в книгах. В этой мудрости не было ни малейшего изящества, и Мэй швыряла ее в мир как есть, неприглаженной. Но она оставляла свой след. Может быть, не в тот вечер. В ту ночь я так разозлился на Мэй, что не мог заснуть. Ворочался от злости на той самой кровати, на которой сплю сейчас, десятилетия спустя. А Мэй перестала со мной разговаривать, однако я не собирался уступать первым. Прошло несколько недель, и мы снова остались одни во дворе, у того же костра, после того как мама и папа ушли спать. У меня кончились таблетки, спину скрутило, и я не мог встать. Я пытался, но дважды падал обратно в кресло. Мы сидели в молчании, гул проходящей в полумиле трассы смешивался с кваканьем древесных лягушек и треском покрывающегося пеплом костра. Когда угли начали чернеть, Мэй встала, подошла ко мне, обхватила рукой вокруг пояса и подняла из кресла. Опираясь на нее, я дошел до кровати.
– Прости меня, Мэй, – сказал я, когда она помогла мне улечься.
Она наклонилась, чтобы снять с меня ботинки.
– Не извиняйся, лучше стань полезным.
В ту ночь, пытаясь устроиться поудобнее, я решил, что Мэй права, хотя и не собирался говорить ей об этом. Если уж я не мог снова стать таким, каким был до аварии, по крайней мере, можно было послушаться и правда стать полезным. Поэтому я отправился в лес с папой и Беном, а спустя три месяца, когда заехал мистер Ричардсон и повторил свое предложение взять меня на работу, согласился.
Запах бензина до сих пор переносит меня в тот гараж. В то время, когда я еще знал счастье, существовавшее до исчезновения Рути. Когда семья была еще целой, а гнев спал где-то в глубине души. Я слышу тиканье переворачивающихся цифр счетчика топлива, чувствую темную жирную грязь, покрывающую кнопки кассового аппарата. Механики меняют масло и тыкают пальцем в клавиши. Постоянные клиенты, задержавшиеся почесать языком, оккупировавшие потрескавшиеся виниловые стулья; дым их забытых за разговорами сигарет, поднимающийся из пепельницы. Я начал работать поздней осенью, когда только начало холодать. Холода потом стояли до самой весны. Две подъемные двери, постоянно открывающиеся, чтобы выпустить одну машину и впустить другую, заодно впускали внутрь и зиму. Я сидел на высоком табурете с понедельника по пятницу, с двух часов дня до девяти вечера.
У меня по-прежнему случались приступы ярости. От мелких происшествий, на которые никто другой не обратил бы внимания, у меня внезапно вскипала кровь. Один глуховатый старик, любитель рассказывать байки, вечно оставлял машину у колонки, не давая подъехать другим. Однажды в ноябре очередь машин выстроилась до самой дороги, а он все стоял и в миллионный раз рассказывал одну и то же историю. Я подошел к его олдсмобилю и надавил на газ, так что от шин пошел дым и все вокруг заволокло смрадом горящей резины. Потом запарковал машину на траве, хлопнул дверью, пнул ее и забрался обратно на свой табурет. Все молча пялились с минуту, а старик просто молча ушел. После этого он приезжал заправляться по утрам.
А потом в смену с семи до двух начала работать Кора. Я приходил, когда она уходила. Вскоре я начал приходить чуть раньше, чем требовалось, просто чтобы поговорить с ней и посмотреть, как она слезает с табурета и считает выручку. Она была миниатюрная, волосы отливали рыжиной. Кора была почти на десять лет старше меня, а выглядела совсем как персонаж детской книжки с рассыпанными по носу и скулам веснушками и розовой помадой на губах. Конечно, я знал Кору и раньше. Город был не настолько велик, чтобы в нем могли быть незнакомцы. Но я ни разу толком не говорил с ней. Мы праздновали ее тридцать четвертый день рождения перед самым Рождеством. Она забрала последний кусок торта и открытку, в которую мы все вложили деньги, а я попытался изобразить обаяние.
– Понравился торт? – спросил я.
– Ага, хороший.
– Вкусный был.
– Да.
Она подождала немного, возможно, надеясь, что я скажу что-нибудь еще, но у меня не нашлось ни воздуха в легких, ни слов. Я никогда не отличался разговорчивостью, но в тот день превзошел в неловком молчании самого себя, впрочем, как и во все прочие дни следующих нескольких месяцев.
Когда пришло лето, «наперстки» виски тети Линди превратились в пинты самого дешевого пойла, которое удавалось найти. На вкус оно было ужасным и обжигало глотку, зато после нескольких глотков я мог, не морщась, согнуть ноги. Мог присесть, чтобы поднять что-нибудь с пола, и снова выпрямиться. Несправедливо, когда молодой человек слаб. В этом нет ни малейшей справедливости. Болеутоляющие таблетки давно кончились, и порой боль была нестерпимой. Казалось, она растекается по телу из костей и отравляет мышцы. Но даже в постоянном тумане – от боли или от выпивки – я всегда останавливался, когда появлялась Кора. Однажды, вдохновленный виски, я набрался храбрости.
– Хочешь прийти к нам в гости? В субботу вечером у нас будет костер. Мой брат, Бен, приехал ненадолго домой.
– Приглашаешь меня на свидание? – Она опустила голову, рыжеватые волосы упали на глаза, а уголок рта приподнялся в улыбке. – Тебе сколько, двадцать один, двадцать два?
– Мне двадцать пять, – заплетающимся языком ответил я. – Почти двадцать шесть.
– Ты хорошо сохранился, Джо. А что мы будем делать на свидании? Если я соглашусь пойти.
Я не понимал, серьезно она или насмехается.
– Точно не знаю, – сказал я. – Просто наша семья, посидим у костра, поедим, выпьем пива.
– А что скажут
