Сборщики ягод - Аманда Питерс

когда я просыпался утром, и до тех пор, пока не ложился спать. И даже ночью боль преследовала меня, прокрадываясь в сны и превращая их в кошмары, наполненные визгом шин и гулом больничных аппаратов. Эта боль сидела глубоко, и никакие упражнения и лекарства не могли ее изгнать. Сколько бы таблеток я ей ни скармливал, сколько бы «наперстков» виски тети Линди ни выпивал – тогда я не сомневался, что боль останется со мной до конца жизни. Я был настолько в этом уверен, что делал все, чтобы доказать свою правоту. Одно дело решившийся на что-то мужчина – как правило, это хорошо. Совсем другое дело мужчина, в двадцать четыре года озлобившийся на весь мир и твердо решивший остаться в этом озлоблении, – что тут хорошего. От боли гнев стал вспыхивать во мне еще быстрее. Мама пыталась потушить этот гнев любовью, папа и Бен надеялись вытеснить его работой и брали меня в лес, Мэй пробовала изгнать его руганью и насмешками, но все тщетно. Я был исполнен решимости позволить боли и гневу пожрать меня. В долгие месяцы в крошечной комнатке реабилитационного центра в Галифаксе, в обществе пахнущих плесенью книг, я отчаянно искал виноватых. И выбрал мистера Ричардсона, того бедолагу, который ехал домой ужинать, когда я вышел из темноты под колеса его пикапа.

– У тебя нет причин злиться на него. – Мама сидела у больничной койки и доставала лепешки из старого контейнера от маргарина. – Как он мог тебя увидеть?

– Надо было смотреть.

– В воскресенье вечером? Увидеть парня в темноте? Он должен был знать, что ты выйдешь прямо перед ним? – Она поставила на узкий больничный стол лепешки, подвинула ко мне и только потом полила сверху патокой. – Вот тебе луски, ешь.

Лепешки были еще теплые, а патока стекла сбоку и скопилась на дне тарелки. Я сунул в нее палец и отправил в рот, капнув на подбородок. Мама потянулась, чтобы вытереть капли, но я отбросил ее руку.

– Не смей. – Она снова протянула руку и вытерла густой коричневый сироп у меня с подбородка. На сей раз я не противился. – Не такой ты калека, чтобы на родную мать руку поднимать.

В хорошие дни, когда боль утихала от упражнений, а зимняя погода отступала и можно было выйти на улицу и посидеть на солнце, я начинал чувствовать, что готов простить мистера Ричардсона. Он не требовал прощения, а я не имел никакого права его прощать, однако все же чувствовал это – в хорошие дни. В плохие же дни, когда погода портилась, шел снег и холод пробирал меня до костей – несмотря на то что погода была изгнана наружу, а я был заточен внутри, – в дни, когда упражнения лишь усиливали боль, а не помогали, а таблеток не хватало, мой гнев воспалялся и рос. Чем дольше приходилось лежать на койке в Галифаксе, глядя на ноги, которые не хотели слушаться, чем дольше я замыкался на своих проблемах, тем больше злился. Может, тот человек из сельского магазина в Мэне много лет назад был прав. Может, у индейцев и правда дурная кровь. А может, только у меня.

Я провел на реабилитации шесть месяцев, шесть долгих месяцев ждал, чтобы тело снова научилось делать то, что мне нужно. Я пропустил охоту на оленей с папой и Рождество. Когда пришла зима, моим родным приходилось сидеть дома, до которого было три часа езды в хорошую погоду. Когда меня выписали – я ходил с палкой, а тело деревенело и болело с утра до вечера, – солнце уже возвращалось в мир. Я пристрастился потихоньку прихлебывать отцовский виски, чтобы унимать боль.

– Ты здесь сидишь часами и киснешь. Если не будешь двигаться, совсем закостенеешь. – Мэй стояла надо мной, уперев руку в бок.

– Оставь меня в покое, Мэй. Я устал.

Я поглубже уселся в кресло и попытался снова уставиться в большое окно гостиной мимо нее, но она не двинулась с места.

– Доктор говорит, что тебе нужно делать упражнения. Оторви задницу и прогуляйся до конца дорожки и назад. И не думай, что я не вижу, что ты тайком пьешь, – я все вижу.

– Оставь меня в покое, Мэй. Только нравоучений мне сейчас не хватало.

– Хватит уже себя жалеть.

Я попытался смотреть в окно мимо нее, но она переступила, снова закрывая мне вид. Мэй протянула мне руку, чтобы помочь встать из кресла, но я отбросил ее. Оказалось, что дома ничуть не лучше, чем в реабилитационном центре. Знакомые звуки и запахи ничуть не улучшили мне настроение. И я по-прежнему причинял боль тем, кто любил меня.

– У тебя все кругом виноваты, только ты сам ни в чем не виноват.

Мы грелись у костра холодным апрельским вечером, Мэй сидела по другую сторону от пня.

– Заткнись, Мэй. Ты ничего не знаешь.

– Не заткнусь, а знаю уж побольше тебя. Та авария, думаю, изрядно растрясла тебе мозги. Обвиняешь того несчастного, хотя сам сунулся ему прямо под колеса. Наверняка перепугал его до чертиков, а ведь он уже пожилой человек, Джо. Хуже нет, чем так себя жалеть – обвинять кого-то другого, когда сам виноват.

– Блин, да отвали уже, Мэй.

– О, совсем взрослый стал, а? – хихикнула она.

Ругаться с Мэй было все равно что тушить огонь бензином.

– Валяешься только и жалеешь себя, вместо того чтобы попытаться восстановиться. И хочешь, чтобы мы все с этим смирились. Ты делаешь маме больно. Она ничего тебе не скажет, но ей больно.

– Не делаю я ей больно.

– Ей страшно, Джо. Она боится потерять еще одного ребенка. А ты делаешь все, чтобы усиливать этот страх. Сидишь тут, киснешь. Упражнения не делаешь, физиономия как у мертвой мумии.

– Все мумии мертвые, дура.

Мэй фыркнула.

– Тоже мне, умник выискался – сидит целыми днями, как последний тупица. Ничего не делает, чтобы стало лучше, и даже свою вину не хочет признавать.

Щеки у меня загорелись, а сердце прыгнуло из груди в горло, грозя выпрыгнуть изо рта наружу.

– Я признаю вину, Мэй, – я не кричал, но был близок к тому.

– И правильно.

– Я последний, кто видел Рути. Это я ее потерял. Я виноват, Мэй. Не надо мне говорить, что я не признаю вину. Может, ты считаешь, что не за то, что должен, но я чувствую свою вину.

Мэй на минуту замолчала и свернула сигарету, глядя себе на руки. Костер трещал и плевался, а она облизнула край бумажки и загнула, уминая табак. Сделав глубокий вдох, выложила мне все начистоту.

– Ты держишься за это,