Гарем. Реальная жизнь Хюррем - Колин Фалконер

– Приготовления идут хорошо?

– Ибрагим планирует снарядить тридцать пушек на сокрушение крепостных стен, но это лишь при условии, что грязь их снова не приберет к себе по дороге на север.

Она вложила свою ладонь в его.

– Ты воистину пребудешь величайшим из султанов, сын мой. Цыганки так напророчили при твоем рождении.

– Делаю все возможное, – сказал Сулейман, отвечая матери крепким пожатием руки, и снова поразился ее хрупкости. Каждая косточка, каждый сустав прощупываются прямо под кожей. Плоти совсем не осталось.

– Донеслись до меня перешептывания, – сказала она.

– Откуда?

– Соловушка один тут ко мне по утрам в окно залетает да и перепевает все мне. Сегодня вот утром напел, что войско собирается выйти в поход без генерала.

Сулейман попытался высвободить руку, но иссушенный листочек материнской ладони вдруг вцепился в нее железной мужской хваткой.

– Конечно же, у них будет генерал, и самый лучший!

– Лучший в Стамбуле генерал сидит тут со мною. Значит, слухи ложные? И ты отправишься во главе своей армии в поход на земли войны, как это делал до тебя каждый султан из рода Османов?

– Они во мне не нуждаются. Ибрагим – мой сераскир, и он проведет кампанию не хуже меня самого.

Валиде погрузилась в молчание.

Первым не выдержал и прервал его Сулейман:

– Кто тебе об этом донес?

Она ответила ему вопросом на вопрос:

– Долго ли, по-твоему, ты мог от меня это скрывать?

– Решения по всем военным делам тут принимаю я и только я!

– Есть вещи, решать которые не властен ни один султан, сколь бы велик он ни был. Ты – первый среди мусульман, и должен покорно исполнять волю Аллаха.

– Хватит с меня этих войн. Они бессмысленны.

– Это твой долг перед Османами и Всевышним!

– И я его до сего дня всегда ставил превыше всего.

– Вот именно что «до сего дня»! – Глаза валиде вдруг сузились, а взгляд ожесточился. – Это все она, да?! Что же она с тобою сделала!

Сулейман отвернулся. «Кто-то же ведь ее к этому подвел», – подумал он. И этот «кто-то» знал, что мать – единственная женщина и вообще единственный на свете человек, кому он позволил бы разговаривать с ним в таком тоне.

– На базаре говорят, что она тебя околдовала.

– Мне об этом донесли. Если кто-то еще посмеет повторить эту гнусную клевету, я лично вырву ему язык и заставлю его съесть.

– Тогда у тебя будет полгорода немых подданных.

– Я обеспечиваю их всех поголовно хлебом в достатке. Они живут под моей защитой и надежно ограждены от опустошительных набегов армий, поработивших пол-Европы. Я подарил им Родос, Белград и Венгрию. Чего еще они хотят от меня?

– Они хотят иметь султана.

– У них есть султан.

– У них его нет. У них есть греческий раб, выслушивающий их жалобы в Диване, а теперь еще и греческий раб, ведущий их войска на бой с неверными. Слухом же султана и любовью султана нынче всецело завладела одна гаремная девка.

– Есть в жизни вещи поважнее жалких препирательств в Диване и бесконечных бессмысленных кровопролитий. И я тебе скажу, как стану величайшим из всех Османских султанов; я им стану, подарив людям законы, мечети и школы. Я хочу строить, а не разрушать до бесконечности и безо всякой доброй к тому причины.

– Ты отрекся от власти в пользу Ибрагима и от воинского мужества в пользу женщины. – Она снова взяла его за руку и крепко сжала ее. – Слушай меня. Я не желаю тебе несчастья. Лишь тебе одному известно, что именно произошло между тобою и этой женщиной. Но ты должен помнить, что ты еще и гази. Не срастайся уж совсем-то с обычаями гарема. Его предназначение – придавать нам сил и приносить сыновей; гарем был создан для этого, а не для праздности и распущенности.

– Силы нам придает закон – кануны и шариат.

– Сулейман, вся моя жизнь была ради тебя и твоего султанства. Я тобою так гордилась. Ты не жесток жестокостью своего отца, и в этом была твоя сила. Но в этом же оказалась и твоя слабость. Видела я это и с Гюльбахар, и с Ибрагимом, и теперь вот с Хюррем. Ты должен научиться стоять за себя в одиночку.

– Если я останусь в одиночестве, то что от меня останется?

– Мир – вот что тебе достанется, вся империя Османов. Твой прадед въехал сюда на коне из пустыни, чтобы у тебя была возможность жить во дворце. Стамбул по праву – не твоя собственность. Он вверен тебе на священное попечение, а право называть его своим ты должен заслуживать преданностью Аллаху и своему народу.

– Но я это право давно заслужил – и не только себе до конца моих дней, но и для всех будущих поколений. Я заслужил его, дав этому городу и всей империи писанные законы. И я исправно посылаю свои войска против христиан, поскольку от меня это требуется, – так какое значение имеет, выезжаю я лично на коне во главе этих войск или нет, если они так или иначе выступают в поход? После всего этого должно же что-то оставаться и для самого Сулеймана.

– Все тебе и остается – и дворцы, и прекраснейший в мире гарем. Предки твои ночевали в палатках и ели, не спешиваясь. А ты сделался изнеженным и мягкотелым.

Сулейман заскрежетал зубами.

– Я им в Вене не нужен.

– Еще как нужен! Сейчас же бери бразды власти обратно в свои руки, пока их у тебя не отняли!

– Ты намекаешь на Ибрагима? Он никогда против меня не пойдет.

– А как насчет Хюррем?

– Она же женщина!

Слишком поздно он осознал, что сказанул не то. Мать горько усмехнулась:

– Да, женщина. Так неужто ты думаешь, что я не способна читать ее мысли лучше тебя? Ты ей позволил собою помыкать, вот она и вьет из тебя веревки ради достижения собственных целей. Знаю я эту игру.

– Сама-то ты чего хочешь от меня?

– Хочу, чтобы ты был султаном. У тебя сотни женщин на выбор только в этом дворце, так почему ты выбрал всего одну – и именно эту?

– Потому что я могу быть собой только при ней. Не султаном, вольным казнить и миловать, а просто собой.

– А она чего хочет? Чтобы ты был собой или сделаться следующей валиде ради себя самой?

– Ин ша́’ Аллах! Пожалуйста, отпусти меня с миром. Я ее люблю, и да будет так.

– Я этого так не оставлю, Сулейман. Если бы ты хотел мира, то и родился