Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич

лишних слов не произноси. И еще… Ты меня сейчас дядей, Ванюша, голубчик, не называй, а то что же получается? Тебя, может, сейчас потащат на виску, я, может, сейчас сам прикажу такое, а ты мне – дядя… Так что не торопись, отвечай просто. Пусть каждый твой ответ будет правдив. Вот совсем правдив, как на духу. И каждое слово пусть будет ясным.

Думный дьяк посмотрел на угрюмого писца:

– Вот и Макарию записывать будет проще.

Иван, похолодев, кивнул.

– Видел ты в кабаке такого казака? Собой видный. Скорее всего, в сентябре быть мог, может, в октябре. Имея дерзкий характер, мог прельстительные речи вести, рассказывать о далеких краях, упоминать разные имена.

Ивана как обожгло – дознались! Вот вышли на след тайной маппы! Уж кому не знать о ней, как не думному дьяку? Теперь нельзя, теперь точно нельзя лгать! И робко кивнул: было, мол.

– Ну? Не молчи. Какие такие имена поминал казак?

– Яков какой-то, с какого-то острова… Может, в Акияне… Еще говорил про какого-то шепелявого… Даже говорил, что, дескать, я похож на того шепелявого… А других не слышал…

– А не поминал искомый человек казачьего голову Волотьку Атласова? – думный дьяк значительно глянул на мрачного соседа, снявшего парик, и тот согласно кивнул.

– Казачьего голову не поминал… Если при мне, то ни разу не поминал… Говорил только про какого-то Якова… Будто был высажен какой-то Яков на далеком острову…

– А знаешь ли ты, Ванюша, голубчик, что когда-то на Камчатке воры зарезали государственного человека казачьего голову Волотьку Атласова?

– Знаю.

– Откуда знаешь? – грубо спросил человек, снявший парик.

– По делам Сибирского приказа.

– А знаешь ты, кто зарезал того государственного человека? – так же грубо спросил человек без парика.

– Воры, наверное.

Ивана вдруг осенила догадка.

Там, в глубине пытошной, осенила его догадка, что висит, наверное, на виске, на дыбе, в беспамятстве тот самый казак, который махался в кабаке портретом Усатого! С ужасом вдруг соединил в сознании чертежик, найденный в чужом мешке, и казака, висящего на дыбе.

– Ну, шепелявого вспоминали… – напомнил дрогнувшим голосом. – Говорили, что похож на какого-то шепелявого…

– Имя произносили?

– При мне нет, – от ужаса, от собственной слабости, от презрения к себе задохнулся.

– А еще про что говорили? – спросил грубый человек, утирая париком вспотевшее лицо.

– Больше об островах… О каких-то островах… Может, сами ходили туда, даже кого-то там оставили…

– Кто больше говорил?

– Да вроде казачий десятник.

– Этот? – вдруг страшно спросил человек без парика, поворачивая голову к дыбе.

– А разве сам не сказал?

– Воры, Ванюша, голубчик, сами они ничего не говорят, – совсем уже нехорошо усмехнулся думный дьяк. – Палач на этого проклятого десятника дюжину веников уже извел в пытке, все косточки ему повывернул, а он молчит. Дан, значит, такой дар ему. Дар безмолвия.

И спросил страшно:

– Он?

– Кажется…

Ужасаясь, всмотрелся Иван в полумрак.

И уже увереннее произнес:

– Он.

Глава II

Бабиновская дорога

1

Ох, санкт-петербурхские прешпекты, московский пожар, ох, злая Бабиновская дорога! Иван стал подмечать, что чем ближе к Сибири, тем печальней глядят на тебя встречные люди.

Спрашивал:

«Господин Чепесюк, сколько идти до Камня?»

Господин Чепесюк не отвечал. Иван боялся его молчания.

Вот, думал, вся жизнь так и пройдет. Старик-шептун нагадал когда-то – дойдешь до края земли; будешь идти, идти, а где он, незнаемый край, если вдали опять и опять появляется что-то?

– Господин Чепесюк, почему на дороге каторжных столько?

Не ожидая ответа – какой ответ? – с тоской оглядывал каторжных. Представлял себя таким же – в кандалах и в колодках. Думал, это ж понятно: не найду путь в Апонию, сяду в колодки. Звон цепей вгонял в тоску. Не выдерживая, слал ближайшему каторжному калачик, как бы пытался умилостивить собственную будущую судьбу. А то и луковку посылал – как себе. Господин Чепесюк вдруг пронзительно оглядывался на Ивана.

– Люди же… – разводил руками Иван.

Чепесюк молчал, ничем не выдавая своего отношения.

– Людям же подаю…

Ждал хоть слова в ответ, хоть звука.

Сорвись хоть слово, хоть звук с чугунных губ господина Чепесюка, кинулся бы обнять его, а может, наоборот кинулся бы с ножом, но Чепесюк молчал. Иван смирялся, лез дрогнувшей рукой под полость, нашаривал дорожную флягу, думал со смиренной тоской: пойдут глухие места – где брать винцо? А господин Чепесюк молчал, и Ивану от его молчания губы схватывало холодом.

А то леший начнет дразнить.

Сперва напугает каким непонятным шумом, а потом долго смеется за деревьями и хлопает в заскорузлые ладони. От страху волосы не убираются под шапку. Спросишь ямщика: откуда здесь леший? Ямщик усмехнется, вот, мол, пришел с казаками из России.

В деревнях к поезду набегали местные. Кто предлагал елку мха – мох на палках продавался, кто свежего молока или калачи. Всяко бабы стояли. Одна не просила милостыню, а просто прижимала к груди двух дитятей, говорила негромко, проникновенно: «Погляди, барин, какие у меня дети – один полоумный, другой совсем никаких звуков не выговаривает». И смотрела невыносимо, всю душу изорвала, дура.

Не судил Бог христианства

освободить от поганства,

еще не дал сбить поганства…

Главный обоз, груженный снаряжением, провиантом, военным зельем, разрубленными на части якорями и канатами (в цельном виде нельзя было разместить такое снаряжение на подводах из-за тяжести и размеров) – давно отстал. Чепесюк и пять волонтеров, с собою таща Крестинина, торопились вперед. Хорошо бы, считали, прийти в Якуцк к концу года. Сильно на это не надеялись, но радость была – июнь выдался сухой, теплый. Ржали лошади, ругались ямщики, братья Агеевы, специально на то назначенные, вечерами жгли костры: не хотелось кормить клопов в душных избах. Когда еще шли с основным обозом, встретили под Козлами некоторых людей гостиной сотни. Те сильно, даже с ревностью, начали пытать: да куда идет такой обширный поезд? Очень удивились, услышав по секрету, что в Сибирь. Некоторые сочли, что это где-то у реки, может, неподалеку. У той, может, Волги. Иначе зачем тащить с собой якоря? А некоторые и совсем не поверили. Да ну, в Сибирь! Чего ж это в Сибирь тащить канаты? Олешков, что ль, останавливать на ходу? Один все качал головой: «Может, довезете десятую часть. Может, и из вас кто дойдет до места». – «Как десятую? – трезвея, спрашивал Крестинин. – Как не все дойдем?» И сам думал: а как можно дойти в Сибирь на подводах? Я точно не дойду. Помру с тоски или с перепою, а то убегу, наконец… Пойду нищим босым по всяким дорогам. Пойду странствовать по окрестным монастырям. Может, песнопениям обучусь, думал томительно. Исхожу всю Россию. Где калачик подадут, где из