Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич
С ненавистью вспомнил якутского старика-шептуна. Врал старик! Вот кого повесить на дереве! Вот кого доставить в Тайный приказ! От ужаса, сильно пронзившего тело, готов был бежать на край земли. Да куда угодно, только бы не оставаться в убогой комнатке. Это, наверное, понял, и есть вход в ад, о котором в Санкт-Петербурхе говорят только шепотом.
Прислушивался томительно.
Вздрагивал при каждом шорохе.
Окончательно пришел к мысли: врал старик-шептун!
Может, он, Иван, и отмечен вниманием царствующей особы, пусть так.
Только ему никакой дикующей, никакого самого края земли теперь, похоже, ну никак не видать. И жизнь, похоже, даже чужую, не проживет.
Кажется, что и своей может лишиться.
4
А все оказалось еще страшнее.
Снова вошел в комнатку господин Чепесюк в квадратной накидке с лицом ужасным и хмурым и молча вывел Ивана в коридор, в сумерки. Шли, высоко поднимая ноги, боясь запнуться, а все равно Иван спотыкался: ноги не слушались. Господин Чепесюк, не отворяя рта, помогал, потом втолкнул куда-то.
Несло горелым из тьмы.
Оказалось, от масляных фонарей, коптящих на грубом деревянном столе, а также из вместительного каменного камина, в закопченном зеве которого горячо тлели поленья. Свету фонари и камин давали мало, поэтому в светцах, в железных грубых треножниках, стояли еще и оплывшие свечи. Все равно было темно. Правда, различались желтые опилки, которыми был посыпан пол, и тяжелый деревянный стол, за которым дружно сидели три человека, низко наклонив большие головы в простых париках.
Вон какие парики! – пронзило Ивана. Вон как сильно задумались! Вон какие тяжелые железы лежат перед камином – и клещи, и кандалы, и цепи. И отсветы, падающие из каминного зева, страшно и томительно играют на железах. А в полутьме Иван увидел, как бы специально удалена от входа, – виска, иначе дыба.
И тело на ней.
Большое обмяклое тело.
Не человек, а вот именно тело. Небось, уже никакой боли не чувствует.
– А ну, подойди, Ванюша, голубчик…
Голос так ласково прозвучал в темной пытошной, в свечном чаду, в потрескивании каминном, что жизнь как бы заново ласково и издалека поманила Ивана – а ну, подойди, Ванюша, голубчик… Темный ужас, как сквозняк, улетучился, ведь звал Ивана дядька родной думный дьяк Кузьма Петрович Матвеев. Он был в парике, как у всех, потому Иван не сразу узнал его. А рядом сидели двое – тяжелый пожилой человек и угрюмый писец с пером в руке, с медной чернильницею на шее. Нехорошо пахло потом, мочой. Может, кровью. Еще чем-то неопределимым. И конечно, прелыми опилками. А все равно на миг полегчало.
– Ты пока ничего не пиши, Макарий… – строго предупредил думный дьяк, но посмотрел не на писца, а на человека рядом, который неторопливо стянул с головы парик, будто в пытошной стало душно. – А ты, Ванюша, голубчик, отвечай честно… – Думный дьяк даже головой покивал. – Мы же знаем про твою слабость, Ванюша, голубчик. Оно завсегда интересно посидеть в австерии или в другом каком царском кружале. Выпил винца на несколько денежек, вот тебе и хорошо… – Думный дьяк даже недоуменно повел круглым плечом: дескать, в самом деле, чего такого плохого? – Мы же знаем, что ты в собственное время посещал те кружала. Правда, Ванюша, голубчик? Ведь было такое? Дело сделал и пошел. Правда? Мы же знаем, что ты о дисциплине имеешь понятие. Нет у нас к тебе обид, Ванюша, голубчик. Если ты и пошумишь немного, так ведь русский человек не может не пошуметь. Правда? Зато потом и мучается сильно. Мы твоим делом довольны. Твои маппы, Ванюша, голубчик, угодны государю, а государь наш знает, какая маппа стоит внимания. Он это очень даже хорошо знает… – с каким-то тайным, но теперь уже и с каким-то нехорошим значением повторил думный дьяк. – Вот и нам, Ванюша, голубчик, нравится, как ты делаешь свое дело. И мы, Ванюша, голубчик, так же служим государю. Чего тут плохого, правда?
– Ага, – несмело кивнул Иван.
– Ну, вот и хорошо, – неведомо чему обрадовался думный дьяк. – Вот ты нам таперича и помоги. Ты ведь поможешь?
– Ага, – все еще робко, но уже приободряясь ответил Иван. – Да коль в силах, да непременно…
И повторил эти простые слова два, а может, три раза. Хотел, наверное, чтобы они дошли даже до квадратного чугунного господина Чепесюка, застывшего у дверей.
– Ну вот и скажи нам, Ванюша, голубчик, – вкрадчивым ласковым голосом, какого Иван от него никогда не слыхал, сказал думный дьяк. – Горазд ты по кабакам шляться. Сам про себя думаешь, наверное, что сильно ловок, что никто о том и не знает. Только так не бывает, Ванюша, потому что есть в мире особое око, невидимое, незримое, государственное. И русский орел двуглав, он все видит. Оттого мы и требуем от каждого человека полной честности, поскольку все живем под орлом.
Вот он глаз невидимый, неведомый! – понял, как в ледяную полынью провалился, Иван. А думный дьяк продолжил неторопливо:
– Сейчас не в укор говорю. Сейчас надеемся, что ты нам поможешь. Мы тут, Ванюша, голубчик, никак не можем сыскать одного человека. Вот знаем, что явился он в Санкт-Петербурх, а найти не можем. Ну, как пропал. А может, и правда пропал… – думный дьяк неодобрительно почмокал губами. – Может, лучше бы ему и пропасть, кто знает, только мы должны в том убедиться. Потому и позвали тебя, Ванюша, голубчик, ведь ты мастак шляться по кабакам.
– Да что? Что надо-то? – вырвалось у Ивана.
Сам устыдился, так быстро вырвалось.
– А вот не встречал ли где в кабаках, в кружалах царских, в вертепах мерзких некоего казака в хороший рост, видного, и усы при нем, и может сабельку носить у пояса, и, может, шепелявит чуть-чуть? А еще, – добавил думный дьяк, внимательно глядя прямо в глаза помертвевшему Ивану, – а еще, выпив, любит этот казак устраивать крупный шум…
– Да как же в кабаках без шума, дядя? Сами же говорили.
– А ты не торопись, – мягко укорил думный дьяк, как бы этим вдруг холодно отталкиваясь от Ивана. – Ты не торопись, отвечай только на вопрос, никаких
