Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— О, ты рассказывал, сказала она нетерпеливо, взглянув на миг на него, затем — снова на тень. — Я не знаю всего, что ты мне рассказывал, какие мелкие… Новая Англия, хорошо, ты пуританин, секретность, чувство вины, проповедовал мне по Фихте о нравственном поступке, немудрено, что ты расстраиваешься из-за такого, когда я сказала о поэте, с которым хотела встретиться, а он оказался… ты не хочешь об этом говорить, верно! преследовала она его почти через всю комнату, готового ускользнуть в студию.

Но он встал в двери, протянул руку в комнату и включил яркий свет, метнувший на пол перед ней еще более тяжелую тень. — Послушай, чувство вины, секретность, сорвался он, — они не имеют никакого отношения к этому… этому пристрастию встретиться с новым поэтом, пожать руку новому романисту, подловить нового художника, сожрать… что это? Что такого хотят от человека, чего не нашли в его творчестве? Чего ожидают? Что от него остается, когда он заканчивает свой труд? Что такое любой творец, как не ошметки собственного труда? человеческая шелуха, что тенью следует за ним. Что остается от человека, когда труд закончен, как не шелуха извинений.

— Уайатт, эти романтические…

— Да, романтические, послушай… Романтики! они женились на коровах и всяческих удобствах и уже скоро их выходки обрекали их на то, что губительно для творчества, и я здесь говорю очевидные вещи. Нет, здесь, здесь, в этом мире, романтическими целями вознаграждается компетенция, а романтики бьются за компетенцию, чтобы было на что поесть и доехать домой… Посмотри на жену стоматолога — красавица. Кто доверенный у святой? Ее духовник-иезуит, а романтики заканчивают анахоретами в пустыне.

Эстер встала, ответила, отвернувшись от него, чтобы он не избежал вопроса взглядом или тоже отвернувшись, но остался со словами: — Тогда скажи, что ты пытаешься сделать? И взяла журнал, и вернулась с ним на кресло, не глядя туда, где он шагнул от нее в ярко освещенную дверь.

— Почему-то есть только одно, начал он с заминкой, — это… одна дилемма, доказать собственное существование, это… ради этого люди не гнушаются любыми уловками, и… или как Декарт «ушел, чтобы доказать свое существование», его «cogito ergo sum»[71], почему… неудивительно, что он выступал в маске. Завел саламандру, неудивительно. Что-то надламывается — и… когда все решения становятся уклонением…, это страшно, стараться не заснуть.

Хотя он повысил голос, Эстер все равно не подняла глаза, но сидела и тихо листала страницы журнала, а заговорила медленно и взвешенно. — Ты мне рассказывал, все твои причины вот так упускать год за годом, пока ты… работаешь? И даже это — смотри. Это журнал твоей компании, посмотри на эту картинку, этот мост, это делала твоя компания, чертеж Бена какого-то там, не могу выговорить, дорожный мост в Фоллен-Арк-Гэпе.

— Нравится? спросил он, вдруг встав рядом с ней, все еще с тревогой в лице и голосе, но другой, непосредственной тревогой.

— Загляденье, сказала она. Потом повернулась и посмотрела на него. — Уайатт, ты же знаешь, что можешь больше, чем просто делать чертежи, копировать линии, тратить время на…

— Ты посмотри, сказал он, — видишь, как он словно выступает и замыкается сам в себе, да? Он поднял ладони нервным мостом, едва касаясь кончиками пальцев, с все еще свисающей с одной руки ниткой. — Ты это тоже видишь? это ощущение движения в неподвижности, это… напряжение в покое, и все же… знаешь, как сказал тот араб? «Арка никогда не спит»…{88}

— Да, очень динамично. Уайатт, ты, почему ты не можешь… Затем ее глаза, встретившись с его, словно резко опустошили воодушевление из его лица и голоса.

— Подражание, этот проект, сказал он.

— Подражание?

— Майару.

— Не знаю такого.

— Швейцарец, где-то здесь есть книга о его работе.

Она посмотрела на его руки, уже снова вязавшие нить, и увидела появление булиня. — Как узел, сказала она, — тянешь, а он только туже затягивается.

— Мне пора работать, сказал он и отвернулся. Она прошла за ним не дальше освещенной двери и постояла минутку, глядя на картину на вертикальном мольберте. — Я ее уже возненавидела, сказала она наконец и, не ожидая ответа, оставила его снимать испорченные части лица острой бритвой.

Теперь Эстер чаще отправлялась ко сну одна, а ее сознание уносилось туда Генделем и Палестриной, Уильямом Бойсом, Генри Перселлом, Вивальди, Купереном — музыкой, что соединяла их двоих через темноту ручьем, где все, что когда-то свело их вместе, возвращалось, чтобы разъять, вернуть обратно в свои «я», которым они уже не могли позволить себе не доверять. Порой между пластинками держалась долгая пауза; порой одна повторялась снова и снова.

Она проснулась, и по-прежнему звучало все то же изысканно размеренное контральто: Мне в землю лень…{89}, что уступило ее сну как будто бы многие часы назад. Эстер лежала в темноте и видела себя — с тех пор прошла уже неделя? — сидящей с открытой книгой. — Уайатт?.. — Что такое? Когда она не ответила, он поднял на нее глаза. — Что такое, Эстер? Она посмотрела на него. — Просто хочу, чтобы ты со мной поговорил. Он смотрел на нее; и, глядя на него, она услышала то, что уже говорила когда-то ранее, и хотела повторить, но это было невозможно, потому что он просто сидел, смотрел на нее и ничем ее не провоцировал: — Я бы хотела, чтобы ты вышел из себя, — сказала она тогда, — или что угодно, потому что эта… эта сдержанность, эта поза, этот контроль, который ты для себя выработал, Уайатт, они уже нечеловеческие… Он просто смотрел на нее.

Звучал, поняла она теперь, не Перселл, вовсе не контральто, а резкие мужские голоса из оратории Генделя. Воспоминания сошлись вместе, и Эстер села в кровати. Само ее положение, навзничь, перевело одно воспоминание, один вечер и один разговор — в другие, словно ручьи, сливающиеся вместе на открытой равнине. Вытянувшись в струнку, она все оборвала. Сделала вдох и почувствовала лаванду.

Эстер встала с постели и вошла в гостиную, села в темноте. Дверь в студию была приоткрыта на щелочку. Эстер сидела, слушая и вспоминая, словно его давно уже нет. Всегда ли теперь музыка Генделя будет напоминать о греховном поступке, словно преступлении в освещенной темноте, признаваемом за преступное только им, тем, кто его совершил: Персефона, она сидела и слушала. И всегда ли будет о чем-то напоминать аромат лаванды? как сейчас; ибо ей казалось, будто бы она уже вспоминает, что этот самый миг — в далеком прошлом, или