Распознавания - Уильям Томас Гэддис
— А живописцы и художники? Литография и цветные репродукции…
— Да не знаю, если одно оскверняет художника, а другое оскверняет… эта проклятая «Мона Лиза», ее же никто не видит, ее невозможно увидеть, когда между ней и тобой тысяча кривых репродукций.
— Но как…
— Не знаю, я сам пытался понять. Спиноза…
Моцарт? Воздух им налит, надо только настроить прием радио, что бы сформулировать тишину, придать ей форму и привести в действие: из динамика мчится «Катание на санях»{85} и поражает ее. Она переносит удар без удивления. — Я знаю, ты никогда не говорил, что не хочешь детей, но всякий раз, когда об этом заговаривала я, ты просто смотрел… у тебя просто такой вид на лице. Он прикладывает руку, правую руку ко лбу и проводит с лихорадочной силой, словно тем самым хочет стереть так долго образовывавшиеся черты, переоценивая их для этого мгновения; но под рукой лицо возвращается как было, быстро поднимается и восстанавливает свои линии лоб, потом брови, и живые изворотливые глаза не допускают ничего внутрь. — Я бы хотела быть с тобой в темноте, в темноте ты со мной разговариваешь, при свете говоришь только что-нибудь вроде… Нуля не существует.
— Но ты же спросила…
Или что худшие деньги вытесняют лучшие{86}.
Теперь Эстер наблюдала за ним, в середине комнаты, проводящим ладонью по лицу, словно чтобы снова стереть какое-то прошлое — сколь давнее, или сколь недавнее, или все сразу? Она не знала, но искала одно место среди немецких гуляний, Генделя в Бреслау, Шекспира в Штутгар те, Бетховена в Бонне, все — в мае; Egmont в Альтенбурге, Der Fliegende Hollander в Нюрнберге в июне; Die Agyprische Helena в Мюнхене…{87}
— Мюнхен, сказала она, — когда ты был в Мюнхене?
— Что?
— Ты никогда об этом не рассказывал подробно.
— О Мюнхене?
— И о том знакомом, с которым проводил так много времени.
— Хан? Я не проводил с ним много времени.
— Вы вместе работали, и вместе выпивали, и вместе путешествовали.
— Путешествовали?
— Тот вечер в Интерлакене, судя по тому, что ты мне рассказывал об…
— Мы провели там почти неделю, ждали, когда покажется Юнгфрау, ее затягивало почти каждый день, это я тебе рассказывал. И в день, когда я уезжал в Париж, рано утром на платформе поднял глаза — и вот она, откуда ни возьмись, и тут же между нами встал поезд, Боже правый, очень хорошо это помню, то утро.
— Но… Но он отвернулся и ушел в студию, а она пошла на кухню, задержавшись, только чтобы сменить радиостанцию. Почти весь ужин они ели молча, словно из почтения к симфонии Сибелиуса, угнетавшей их через всю комнату, ведь ни он, ни она даже про себя бы не признались, что она им нравится.
Почувствовав подступающее «Если он не любит меня, то он не способен любить», она сказала: — Я бы хотела… В такие мгновения (а они все учащались) приходила мысль, что его не существует; или переосмыслить его, сидящего и глядящего в другую сторону, в категориях материи и акцидентов, где материя — неуловимая подспудная реальность, а акциденты — свойства, присущие материи и воспринимаемые нашими чувствами: материя в пресуществлении преображается, но акциденты остаются прежними. Это пресуществление, судя по всему, происходило не, как думала Эстер, через нее, но где-то вне ее; а здесь она сидит и наблюдает акциденты.
Ее губы не двигались, как и слова, лежащие в покое белой страницы: умение читать приостановилось в ее пустом взгляде, слоги оставались обнаженными, безнадежно сосуществующими. Затем один кольнул глаз, потянул через другой, и вот уже через шесть, семь… Когда ее влажный язык щелкнул со звуком «т», она вскинула глаза и стихотворение умерло на странице. — Ты знал, что он гомосексуал? спросила она.
— Эм-м-м.
— Я не знала, пока мне сегодня не сказал Дон.
— Кто?
— Дон Билдоу, он редактор маленького журнальчика, который…
— Он гомосексуал?
— О нет, не он, не Дон, ты что, не слушаешь? Он мне сказал, что этот… этот… Она подняла «Собрание стихотворений», избегая называть имя поэта. — Ты знал?
— Что? Да, слышал что-то такое.
— Почему мне не сказал?
Он впервые поднял глаза. — Не сказал тебе?
— Мог бы упомянуть, сказала она и отложила книгу обложкой вниз.
— Мог бы… зачем мне это упоминать? При чем тут…
— Когда мы сидели и слушали, как он читает, мне и в голову не приходило, забавно, но никогда и в голову не приходило, и сколько я видела его фотографий, и его стихи, и о чем он говорит в своих стихах… а я еще хотела с ним встретиться. Взгляд Эстер опустился на пол, на тень, отброшенную туда с кресла, бессмысленную, пока та не шелохнулась.
— И тебя это удивляет?., расстраивает?
— Я хотела с ним встретиться, начала она, прослеживая глазами тень до ее основания.
— Встретиться? А теперь еще это… Я не понимаю, это же ты, Эстер, это ты всегда и все знаешь о людях, всякое личное о писателях, художниках и всех…
— Да но…
— Анализируешь, препарируешь, находишь ответы, а теперь… Что ты такого хотела от него, чего не нашла в его творчестве?
Взгляд Эстер медленно поднялся с пола вдоль тела ее супруга. — Почему ты вдруг так расстроился? спросила она спокойно. — Только потому, что я сказала о Хане…
— Хан! повторил он, вырывая у нее имя. — Боже правый, так вот в чем дело! Этот идиотский… Хан, почему он… после стольких лет такое…
— И та картина, которую ты ему подарил, мне ты никогда не дарил…
— Подарил? Да она пропала, вот что я тебе рассказывал. «Подари мне ее на память о нашей крепкой дружбе, этого Мемлинга, что ты сейчас пишешь…» Он ее просил, но она пропала раньше, чем я ее даже закончил, когда арестовали старика, Коппеля, вот что я тебе рассказывал. Он затих, бормоча что-то под нос, взял нитку и, стоя, вязал ее узлами.
Она промурчала, вернувшись глазами к оживленной конечности его тени: — Ты мне рассказывал…
— Этот идиотский… Хан, продолжал он, — в своей униформе, колотил пальцем по пивной кружке, «Видишь? мне от этого хоть бы хны…» В Интерлакене — чем там еще заняться, кроме как пить? Под снегопадом, ждали, «Чего-то не хватает — говорит, не брился три дня, пустое выражение лица, — если бы я знал, чего, тогда бы этого не хватало уже не
