Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Кеваватими не отставала, бежала быстрее ветра, как ей казалось, к головной упряжке, на которой восседал Якур ики, хваталась за оленей, не давая им ходу, и кричала:
– Уйди отсюда, хом хала! Уйди с моей дороги, прокляну не только тебя, но всех твоих детей, – пронзительно и страшно разлетались ее слова по небольшому горту.
Проклятья зависали на верхушках деревьев, улетали далеко за протоку и дальше – до самого Вулыкурта, что находился в двух километрах. Неизбывный страх лишиться самого главного, ради чего жил веками их род, рвался из груди Кеваватими.
– Не отдам ни одного олененка! Лучше убей меня здесь, на этом месте, убей! Проклятая собака ты! Сколько начальников видела на этой земле, сколько русских друзей у меня, но такого пса, что взрастила твоя мать, я еще не видела! Уйди! – схватив подвернувшую под руку палку, махала она на Якур ики. – Уйди с моей дороги!
Но тому и дела нет до проклятий! Он пока еще и жизни-то не знал, а проклятья Кеваватими были для него всего лишь возмущенными воплями. Повернувшись к сопровождавшим начальникам, кивнул в сторону леса, и три упряжки, сдвинув кричащую женщину с тропы, продолжили путь. Кеваватими упала, быстро вскочила на ноги и попробовала бежать за последней нартой: схватиться за нее, не пустить воров к пастбищу ни за что! Упала тут же, на тропе, и все равно ползла по ней. Ползла, сухими глазами смотрела вслед упряжкам и проклинала всех, кто хочет покуситься на ее оленей.
– Хом хала! Мертвец ты! Мертвец ты! За всю жизнь оленя не заработал! С руки моего сына, с руки моего мужа мясо принимал, а теперь все хочешь сожрать. Лучше убей меня, убе-е-е-ей! – разносилось по всей округе.
Она еще долго ползла по тропинке, пока не осталась без сил лежать там же, на снегу, в легкой, потертой от времени ягушке. Соседки подняли недвижимую, оставшуюся без сил Кеваватими, довели до дома.
Кунаватнэ успела добежать до чума и предупредить старшую свекровь о приближающейся беде, но угнать оленей подальше не успели.
От стада ничего не осталось.
От Ланвошнэ никто не услышал ни звука. Она молча, застывшим истуканом сидела у очага на своем женском месте. Словно зашили ее губы крепкими лосиными жилами, привязали ноги к чумовым половым доскам, ее саму оковали железными цепями, и не шевельнуться.
«Просто застыло сердце… А может, еще стучит», – ворочала она тяжелые мысли в голове.
Ланвошнэ не видела, как стадо гнали в сторону Кушевата, не слышала мужниных слов:
– Забрали оленей у всех оленных семей, чтобы передать их колхозу.
«Не успели откаслать в горы!» – проскользнула далекая мысль. Перед глазами мелькали в густом тумане ласковые авки. Ланвошнэ чуть пошевелилась, когда Кунаватнэ взяла ее холодные руки в свои теплые ладони. Немного погодя сухонькая старушка вновь застыла.
– Почему моих оленей передали колхозу? У них разве своих нет? – И опять мысли куда-то улетели. Явственно привиделось: вот он, ее самый родной человек перед ней. Вулыкуртан ики обнимал ее, шептал что-то, успокаивая, грел ее застывшие плечи. И вдруг она застеснялась – пошевелила руками, отстраняя любимого.
Кунаватнэ отодвинулась: ей показалось, что старшая свекровь отталкивает ее. Ланвошнэ тревожно, словно во сне, помахала руками.
– Я же замужем за Мостыху! Вот он сидит напротив, молчаливо согнув спину, ни о чем не спрашивает меня. – Ланвошнэ, жалея молодого мужа, медленно подняла глаза в сторону Мостыху.
«Наверное, видит брата, что обнимает мои плечи. Это мои грехи! Мои! Как я могла выйти замуж еще раз, ради оленей! – вздрогнуло окаменевшее тело Ланвошнэ. – Хотела спасти оленей, вот и предала тебя, отец моих детей! Вулыкуртан икием![75] Няврэмлам ащие! Боги отняли у меня то, что я считала самым главным. То, что я любила!»
Она тихо шепталась с отцом своих детей. Рассказывала ему о том, как возмужал Щеман ики, Василий Айсоръёхан похие вырос.
– Рослый, длинноногий парень, быстро бегает по пастбищу. Очень любит оленей. Года через два нужно будет подыскивать ему жену… – На этих словах все тело Ланвошнэ вновь вздрогнуло. Она протянула свои руки навстречу Вулыкуртан ики и застыла навечно. Голова упала на грудь, ладони заледенели в руках Кунаватнэ. Морщинистая кожа лица Ланвошнэ вдруг помолодела.
Семья Ланвошнэ теперь не каслала. Весна прошла мимо них, где-то в чужих руках отелились олени – без них. Лето пролетело, подросли телята без хозяев. И середину лета не праздновали, не гордились своим тяжким трудом – богатством оленеводческим, оленем!
Осень
У Кеваватими свободного времени теперь много. С наступлением ягодной поры с рассветом одна уходила в лес за брусникой. Все мысли, что терзали ее душу, оставляла на лесных полянках, усыпанных ягодами. Заплечный хиньт[76] набирала полным, до самых краев. Набирушка в руке тоже была полнехонька. Счастливый четырехлетний Ленька ждал любимую бабушку, принимал берестяную набирушку, помогал снять со спины берестяной короб. На нем красовался орнамент хозяина леса, потому она не боялась ходить в лес одна.
Кеваватими, освободившись от тяжелой посудины, тихо так, спокойно проговорила, обращаясь к снохе:
– Женщины повадились гулять. Видела в лесу, как вслед за какой-то блудницей аспохем[77] скрылся в осенней листве. Вот!
– Бабушка моего сына, вы не так поняли! Это жена нашего Левонти ики, она с мужиками не путается! Это о ней все судачат!
– Разве? Неужто наша тихоня?
– Хорошая она женщина, – чуть ли не уговаривала Кунаватнэ свою свекровь. – Детей только у нее все нет и нет! Зачем такие некрасивые слова говоришь? – осмелилась возразить Кунаватнэ.
– Не такая она, знаю! А ты чего это тут взвилась? – отреагировала Кеваватими. – Лучше стол поставь, чаю попьем: все изнутри высохло.
Она долго молчала, выпила несколько чашек чая, заедая свежим шумахом, все о чем-то думая, а вслух решила по-своему:
– Видимо, сама свекровь подтолкнула ее. Кто ж знает, возможно, муж не может иметь детей? А может, и сама Айкармаснэ на такой шаг пошла. Женщинам лишь бы сплетни передавать! – расстроилась за молоденькую Айкармаснэ Кеваватими. – А ты молодая, – поучала она невестку, – чего прислушиваешься к разговорам старух? Уши бы заткнула или ушла куда!
– От них ни уши закрыть, ни уйти никуда: они же с утра Айкармаснэ только и обсуждают. Видимо, кто-то увидел их в лесу. Все женщины там ягоду берут, вот и заметил кто-то. Никого не стесняются,
