Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Как увезли? – ахнула Анисья. – Куда ж увезли-то, господи?
– Сказывали так, что туда же, куда и тебя.
– А его-то, его-то за что же? Он же им служил, как не всякая собака… – Она громко всхлипнула, затряслась, замахала рукой.
– Жалеешь, стало быть, – помолчав, горько вздохнула Макаровна. – Ах ты, баба, баба. Он тебя сгубил, а ты – вона как… А у нас, помню, мужики говорили, что, мол, бешеный пес всегда до пули добрешется. Вот, значит, и добрехался…
– Ах ты, Митенька ты мой, – не слушая, шептала Анисья. – Ах, какой же лютостью Господь-то тебя покарал. Не мог ты там жизнь свою спасти, не мог, хребта в тебе не было.
Что-то бормотала Макаровна, но Анисья уже не слушала ее. Она представляла себе Митю – того Митю, Митеньку ее! – в отрицающем жалость и сострадание зверином лагерном житье, понимала, что не видеть ему там пощады и что, пожалуй, лучшая доля его, если забили сразу. А могли ведь и не забить, могли холуем сделать, на побегушках, кухонным мисколизом или барачным шутом, которого смеха ради любой блатной торбохват мог заставить такое прилюдно сделать, после чего и петля в сортире отдушиной кажется. Видала она таких мужиков и таких баб, нагляделась на них вдосталь, до отврата, до конца дней своих нагляделась и знала, что ничего нет горше медленного их умирания. И никогда ей ничуточку не жаль было их, не тратилась она на жалость, презрением обходясь, но то же были неизвестные ей доходяги, дешевки, а то – Митя. Митенька ее, первый ее, единственный ее, любочка ее родимая…
– Давай еще водки, старая. Давай, не жмоться, пока душу не вынула.
Не пожмотничала Макаровна – пол-литру принесла. Сама и разлила, а свой стакан придержала.
– Погоди, погоди. Сказать тебе должна, чтоб уж сразу. Долго грех на плечах волоку, вроде стерпелась уж, а тебя увидела – и невмоготу. Повиниться хочу, а то душа сердце жмет. Так жмет, так уж жмет…
– Ну, завела. – Анисья закурила, откинулась к спинке стула, обвела глазами рухлядь. – Пограблю я тебя, Палашка, мне жить здесь указано.
– Ты погоди, погоди. – Макаровна вся была во власти принятого решения. – Ты послушай меня сперва, послушай, а потом – хоть простишь, хоть убьешь.
– Да не мусоль!
– С чего начать-то, с чего, а? Может, с удивленья, за что же это Господь Бог наш, всемилостивый наш, руку свою тяжкую на народ русский наложил?
– Бога вспомнила? – зло захохотала Анисья.
– Ты погоди. Ты же не знаешь, ты и духом не чуешь, как жилося нам тут после войны. Мужики, которые вернулись, либо калеки калеченые, либо на лесоповал обратно мобилизованы были вместе с девками, а оттуда, из лесу-то, почитай, никто уж и не вернулся. Кто там богу душу отдал, а кто бежал без оглядки, куда только ноги снесли. Вот тогда-то и стало кончаться Демово наше: мужиков нету, баб молодых нету, скотину еще в войну забили, а хлебушко по всем закромам подчистую подметали. Как нагрянут полномоченные, так стон стоит над селом, будто война, а что поделаешь-то? Что поделаешь, когда налогу уж и на грибы наложили? На грибы, Нюшенька!
– А разве вы не за это самое на сходках-то глотки драли? – непримиримо усмехнулась каторжанка.
– Мы не за это, – помолчав, тихо и строго сказала рыхлая старуха, и бесцветные ее глаза вдруг подернулись сухой и горькой слезой. – Мы за справедливость, за светлое будущее, а тут оно так все обернулось, что годами карасина не видали. Как война началась, так и исчез он, а как кончилась она, тоже не появился. При жировиках жили, а то и при лучине, вот оно как, Нюшенька дорогая, а уж что дети наши ели, то не всякая свинья сожрет, а хлебушек делили, будто просвирки, будто и вправду он – тело Господне. И вот тут… тут, Нюшенька, вышло такое приказание, что, ежели кто беглого властям выдаст, тому за это хлебца цельную буханку и карасину десять литров…
– Это каких таких беглых?
– А разных, много их тогда было. И с лесоповалу бежали, и из лагерей, и дезентиры которые. Летом в лесах прячутся, а зимой их к жилью голод с холодом гонют. Вот тут их… за десять литров карасина…
Старуха замолчала, со страхом глядя на Анисью. Но каторжанка только грустно улыбнулась.
– А помнишь, по ночам огонь жгли и хлебушек под окном оставляли? Было это или, может, приснилось мне?
– Было, Нюшенька. – Макаровна гулко сглотнула слезы. – Июды мы, и я – июда первая. Я твоего родного брата Данилку в погреб заманила, когда он у меня заночевать попросился. Пять ночей крошечки во рту не держал, как из лагеря сбег, а я его – за карасин да буханку!..
Последние слова она выкрикнула судорожно и тяжело бухнулась в ноги. Анисья молча курила, сверху глядя на рыхлую трясущуюся спину: только желваки ходили на скулах.
– Велено было, велено… – в пол, глухо и жалко бормотала старуха. – А у меня дети, травой кормленные, будто поросята, животы у них пучит, глазки болят…
– Дети? – отрешенно спросила Анисья.
– Старшенького тогда в интернат взяли, а при мне – Вася да Манечка. А я – одна, мой-то, как в сорок первом пошел, так и…
– Погоди, какие дети? Ты ж старуха, Палашка, ты уж мне-то не ври.
Оторвала лоб от пола хозяйка, села на пятки, улыбнулась вдруг сквозь слезы:
– Да ты что, Нюша, ай запамятовала? Да я ж всего-то на пять годков тебя старше. На пять годков всего.
Помолчала Анисья. Повертела стакан.
– И ты за керосин моего Данилу Поликарповича?
– Сними грех с души. Не вольна я в нем была. Не вольна.
– С того керосину, поди, и к водке потянулась?
– Кабы одна я, Анисья Поликарповна, – вздохнула Палашка.
– Ну, тогда садись. Помянем всех, кого вы тут не по своей воле на керосин сменяли. Садись, говорю, я зла не держу. Однако так скажу: лучше уходи. Сегодня мягкая я, а завтра найдет – удушу. Как бог свят, удушу я тебя, Палашка, не доживешь ты со мной рядом до своего полтинничка.
До смерти напуганная Макаровна хотела тотчас же убраться подальше, но Анисья не отпустила. Заставила бутылку допить, помянуть погибших, пропавших и погубленных, спеть песню и поплакать. А потом утерла слезы и встала.
– Жить я собралась, а не слезы лить. И жить буду у Савостьяновых – родней они нам доводятся, значит, по закону. Тележка у тебя найдется?
Покивала Макаровна.
– Запрягу я
