Распознавания - Уильям Томас Гэддис
Эстер восхищалась эскизом, начатым на этой огромной испачканной потрескавшейся поверхности, — лицом с тонкими костями (столь непохожим на ее), чье ощущение бесплотности из-за впадин усиливалось тяжелыми серьгами — архаичными золотыми кольцами, которые она видела в кожаной шкатулке, где ее муж держал всякую всячину; восхищалась не за то, чем эскиз был, но, как она говорила, за то, чем мог бы стать. Он стоял, глядя на портрет, и они молчали, потому что он знал, что жена смотрит на него. Его единственные завершенные работы — те картины, что выставлялись много лет назад в Париже, — пылились на складе в Нью-Джерси. Эстер никогда их не видела. Они редко обсуждали живопись, потому что, как часто бы ни соглашались, никогда не могли согласиться в один и тот же момент; и в беседах первых месяцев брака их идеи и мнения как будто встречались лишь походя, направляясь в противоположные стороны, помедлив не больше чем для вежливой паузы узнавания.
Отчетливая интонация поэта уже уступила заискивающему надругательству диктора, чары спали, и Эстер встала без единого слова поэта в голове, кроме как, без объяснимых причин, «под проституцией я подразумеваю полезность». Она взяла «Королевские мумии»{83} и высморкалась по пути к приоткрытой двери, куда сунула голову — и книгу — со словами: — Тебе это там понадобится?
— Что? Ах это, спасибо.
— Чем ты занят?
— Ничем, просто… работа. Он показал на планы, приколотые к чертежному столу.
— Тебе разве мало дают времени там, в конторе? Но он опустил глаза, пожал плечами и отвернулся обратно к столу. — Ладно бы что-то настоящее, но это, ходить на эту дурацкую работу каждый день, год за годом.
— Это не дурацкая работа, Эстер, ответил он серьезно, не поворачиваясь.
— Копировать линии, копировать чертежи, мост за мостом. Ой, ну хорошо, не дурацкая, но ты же можешь лучше, ты же можешь больше. Ну правда, Уайатт, как ты день за днем работаешь, читаешь и… занимаешься ерундой, а ведь можешь больше. Ты же не… не ждешь, когда что-нибудь откроешь, да. Не ждешь, когда откроют тебя, да? Ох, самой неприятно так говорить, в таком тоне… Она замолкла, глядя, как его узкая фигура я черном нагнулась и на бумагу легла вертикаль. — Просто., видеть, какой ты теперь иногда, продолжила она медленно. — Я вижу тебя с опущенной головой и, не знаю, но меня это расстраивает, мне грустно видеть тебя таким.
— Почему? спросил он едва ли не шепотом, носом вплотную к бумаге.
— Потому что ты выглядишь таким одиноким, а мне это невыносимо, проговорила она ему в спину. Потом, когда он не обернулся, ее глаза опустились к полу, она подняла к носу сырой узел платка. — Разве ты не хочешь… всего того, что хотят другие?
— Другие? требовательно спросил он, оборачиваясь.
— О…, у нее сперло дыхание. — Ничего. Вот. Оставляю тебя в компании.
— С чем? с зеркалом?
— Смешнее не придумаешь, что у тебя тут зеркало.
— Но оно… чтобы исправлять неудачные чертежи…
— Спокойной ночи, я лягу, когда помою посуду.
— Я сам помою, если устала, предложил он. — Твоя простуда…
— Не говори глупостей. Я помою. Она оставила его вязать узлами нитку в руке. Через несколько минут, когда Эстер выключила свет в гостиной, ее взгляд привлек свет из полуоткрытой двери, и она увидела, как он стоит, водит пальцами правой руки по небритому подбородку, то по одной щеке, то по другой, словно потребность бриться после ночи сна — это понятно, но обнаружить щетину на лице после целого дня в освещенном сознании — странно. Потом он сказал вслух: — Как же я защищен от случая!
Однажды она слышала, как о нем с не более чем легким любопытством упоминали люди, которых теперь они оба не знали. Когда она подошла расспросить конкретно о нем, наслушалась разных историй (гость на одном приеме слышал, что он спрыгнул с Эйфелевой башни, и с пьяным упорством дивился его спасению). Перед глазами мелькал блудный призрак, развивался в разговорах — свидетель равнодушной теплоты, с какой люди относятся к тем, кто им не соперник ни в одном известном отношении. Разряженный в регалии их усталых воображений, он появлялся и пропадал в сериях образов, собиравшихся в весьма примечательную личность; но в той диаспоре слов, что и есть угадываемая суть беседы, подобно выживавшим среди еретиков евреям-христианам, упорствовал беглец, человек, который, как оказалось, делал немало на зависть, но ничего — на восхищение.
— Уайатт, что такое? Что случилось?
— Сои?..
— Только сон?
— Но…
— Все хорошо, дорогой, что бы там ни было, теперь все хорошо.
— Это был…
— Что?
— Дом, в постели, приходской дом был большим и пустым, и я знаю в нем каждый шаг, я проснулся и услышал шаги. Я проснулся, слыша очень тяжелые размеренные шаги, и знал, куда они идут, слышал их на лестнице, в коридоре и в гостиной, через гостиную и задний коридор мимо столовой к кухне…
— Но — и это все?
— Но слушай, самое страшное, что я знаю в том доме каждый шаг, знаю, сколько шагов нужно, чтобы спуститься по лестнице или пройти через гостиную, точное число назвать не могу, но знаю, но эти шаги в темноте, они были четкие и ровные, не торопливые, но самое страшное, что они доходили слишком рано. Я знаю звук, знаю, как меняются звуки, когда выходишь из коридора в гостиную, или проходишь столовую, или сходишь с последней ступеньки, и… но эти шаги доходили слишком рано, нигде не задерживались и не спешили, но если идти ровными размеренными шагами, их не хватало.
— Как странно. И твой голос — ты говоришь, как ребенок.
— Теперь это уже не кажется страшным.
— Поговорим об этом утром, прошептала она, и ее рука скользнула вниз по его телу, чтобы найти мужа и ласково вернуть к жизни. — Должна быть причина…
— Причина! но, Боже правый, неужели с нас уже не хватит… причин.
Ее ладонь повернулась, и сложенные пальцы двигались так, чтобы только дать о себе знать, сделать движение не действием, а ощущением, возбудить не просто хлынувшую им навстречу кровь, но и, своим прикосновением, что-то еще. — Почему ты так со всем борешься, Уайатт?
— Женщины, начал он, и потом: — мужчины выходят для преодоления отдельных испытаний, он всю жизнь готовился встретить одно, одно-единственное испытание: когда он одерживает верх, это зовут подвигом, —
