Распознавания - Уильям Томас Гэддис
Левая рука; правая рука; они двигались над ней с равной твердостью. От них, сейчас неотличимых, восстала ее плоть, и Эстер подалась навстречу примирить их, дать им общую почву, где одна могла бы узнать, что делает другая.
Год спустя они были женаты почти год; так не похоже на Уайатта. Он все больше колебался из-за любых решений; и чем больше знал, тем меньше обещал. Не то чтобы это исключительное состояние — на таком возводились целые системы философии. С другой стороны, чем больше он отказывался обещать, тем больше погружался на дно и тем настойчивей в тех пучинах требовались обещания: дилемма, ставшая краеугольным камнем для целых школ психологии. Потому, возможно, своим решением жениться он просто сделал в будущем одним решением меньше; и равно возможно, что его решение жениться было кристаллизованным нерешением, поскольку он не решился отказать.
Зная о выдающейся способности к ревнивой ненависти, которую мужчины часто испытывают к прошлому женщины, Эстер была отчасти благодарна, что он не расспрашивал о ее былой жизни. Но и не отрекалась от этого прошлого, хотя, как бы ни хотела вернуться туда, где никогда не была, столь же пылко она не хотела повторить любые сцены из него, ведь прошлое было неистовым каскадом, чьей жертвой она оставалась, проецируя на него будущее со всем демонстративным презрением к свободе воли в мире, где из нее делали жертву при каждом падении жребия с тех пор, как его бросил ее отец. И куда бы не направлялся разум Эстер, туда же следовали и ее бедра с разгульной и изнурительной искренностью, что походило на цивилизованный вариант первобытного обряда людоедов, когда трезвые сотоварищи поедают жертв, чтобы наделить себя силами, с какими эти жертвы, еще будучи врагами, грозили их одолеть. (Это не просто голод: от тех, кем движет один лишь голод, потом слышатся реплики вроде: — Надо было брать свининку.)
Не голод? В одном из возникших в ее прошлом замечаний побрезгливее красовалось словосочетание vagina dencata[65]. И все же не голод, но ненасытность, принявшая этот голод на вооружение, в отчетливом желании впитать свойства, в которых Эстер отказали; ненасытность, обретаемая во временном удовлетворении и последующей боли похмелья. Год за годом эмансипированный анимус свободной воли трудился над своей прядильной машиной, выпрастывая вязкую жидкость причинно-следственной связи, быстро затвердевавшую в волокна столь же смертельные, сколь и нити в норе тарантула, проложенный шелком здесь, в песчаной земле родной надежды. Эстер об этом не задумывалась; не больше, чем об отверстии, которое тарантул оставляет открытым у входа, или жертвах, которые попадаются внутрь, — так она утверждала свое женское право в глубоком отчаянии из-за общей участи женщин, выражавшемся в обиде на мужчин за их случайное везение, и в продолжении ее пожираний, но не ради любви.
Не было случая, когда бы Эстер оказалась не готовой к попыткам жизней вокруг подняться к трагедий; хотя ко времени, когда им это удавалось, они-то трагедии уже избегали, а Эстер из-за их возвышения скорее привыкла видеть на месте собирательного трагического образа себя, раз уж уходила всегда она Это что-то да подтверждало. Эстер мало общалась с женщинами. В их бедах она как будто видела лишь бледный и искаженный плагиат собственного чудовищного образа. Посему многим ее знакомым показалось весьма странным, что она выбрала себе в психоаналитики именно женщину. Вылилось это в очень глубокую привязанность, и еще задолго до завершения психоанализа обеим стало очевидно, на чьей стороне перевес. Встретив Уайатта, Эстер спросила, стоит ли ей выйти замуж, и услышала категорическое «нет». Она настаивала — и услышала мольбы. Она вышла замуж, и психоаналитик покончила с собой. Так уж выходило у Эстер. Это что-то да подтверждало.
Взывайте громче! Взывайте громче!{75} Звучали трубы, барабанная дробь.
— И чем тебе так нравится Гендель, тихо спросила Эстер после их спора — или в его продолжение. У нее началась простуда, надломившая голос до низкого тона с нескрываемым чувством.
— Гендель?
Слово Господа не подобно ли огню?..
— Моцарт… Она кашлянула.
И не подобно ли молоту, разбивающему скалу?
Она сглотнула. В ее руках лежал открытым журнал, в его — книга; но смотрела она на Уайатта, гадая, чтением ли вызвано сосредоточенное усилие в его лице или напряженной паузой в ожидании, зависшем то ли на музыкальных аккордах, то ли на следующем звуке сокращения и расслабления в ее горле. Он не шевелился. Ее горло стянуло сильнее, связки стиснулись, она с трудом сглотнула. На это, словно по сигналу освобождения, рука вскинулась скрыть напряженный уголок его профиля. — И «Тоска»!., пробормотала она, но тут же горло снова свело, и она быстро сглотнула. Он не шевелился. Книга была большой, но названия Эстер не различала. Это могло быть что угодно; и сейчас он напрягся наверняка из-за присутствия жены, ведь казалось, Уайатт все читает с одинаковой небрежной концентрацией. Когда его отвлекали, невозможно было сказать, от Диогена Лаэртского он отрывается или от «Нет орхидей для мисс Блэндиш»{76}. Эстер могла прервать нить повествования в «Опыте новой теории зрения»{77} Беркли, влиться в дождь падающих предметов из супергеографии Чарльза Форта или лишь вторить голосу в каком-нибудь дешевом романчике в мягкой обложке вроде Les Damnés de la Terre{78}. По радио продолжался «Илия» Мендельсона. Она сглотнула. Он сразу же откашлялся — ей это опосредованное действие облегчения не принесло. Если бы она спросила, он мог бы оторваться с: — Форт говорит «Под проклятыми я подразумеваю исключенных»… но ей бы пришлось спросить: — Исключенных откуда? — «Кажется, что под проституцией я подразумеваю
