Камила - Станислава Радецкая

ее больше нет, но я знала это, хоть и не видела ее лица. Подушка пропиталась кровью, светлые волосы на ней потемнели и слиплись, но в моей душе все еще звучал ее веселый и ласковый голос, я отчаянно хваталась за недавние наши воспоминания, как утопающий за соломинку, боясь забыть их, упустить. Мне казалось, что я не плакала, но щеки у меня защипало от мокроты. На сердце же осталась воющая пустота, и в этот миг любой человек мог делать со мной, что вздумается; все мне было безразлично во внешнем мире.

Высокая свеча надломилась, и огонек дрогнул. Тени словно подпрыгнули, окружая нас, и я судорожно вздохнула. Время назад не повернешь, но и принять ее смерть я не могла. Только что она наряжала Якуба и прятала его под лестницей, шутила со мной, желала мне удачи! Она была лучше всех, кого я знала, и вот теперь ее нет, и мир выцвел и опустел.

Я попятилась на четвереньках назад, не в силах подняться и отвести взгляд от мертвой. Вдалеке послышался смех, и мне пришло в голову, что кто-то из девушек может войти и обнаружить нас, но страха не было. Деревянный изящный каблучок домашних туфель Аранки, неожиданно оказавшихся на моем пути, впился мне в голень, и боль окончательно меня отрезвила. Я больше не могла помочь своей возлюбленной подруге, но оставался еще Якуб, который верил мне и ждал меня. Я не хотела его подвести. Не имела права.

Кое-как я поднялась на ноги, хватаясь за дверной косяк окровавленными пальцами. Я не могла смотреть на тело Ари и не могла отвести взгляда, но все же отвернулась, приоткрыла дверь и выглянула наружу. Ни доктора, ни убийцы. Никого. Только звуки животного веселья: все осталось по-прежнему, будто и не было ничего.

Не знаю, что хранило меня, но я будто стала невидимкой, пока шла назад за Якубом: никто не останавливал меня, никто даже не обращал на меня внимания, словно на мне был знак убийства и насилия, защитный знак. Может быть, дух Аранки отвел глаза девкам и господам, ведь она любила меня. Внизу, в зале, раздавался возмущенный голос доктора и манерные ответы госпожи, но эти люди не трогали моего сердца, как будто нас разделяла река — я на берегу, а они на дне.

Якуб от скуки задремал под лестницей, прижимая сверток с деньгами к груди, и обрадовался моему приходу. Спросонья он принялся меня расспрашивать об Аранке, но я не слушала и не слышала, велела ему заткнуть рот и потащила к парадному входу. Один раз нам все-таки пришлось шарахнуться от подвыпивших дворян, но они только плеснули на нас вином и не стали останавливать, занятые своими девицами; всем было плевать на нас этой ночью, но я принимала это как должное.

Снаружи, у распахнутых дверей стоял привратник. Он заложил руки за спину и время от времени позевывал, глядя на хмурое небо, которое то и дело заволакивало тучами, и пудра на его гладком парике блестела в свете фонаря. Я не знала, как миновать его, и остановилась. От неожиданности Якуб врезался в меня. К счастью, он промолчал, как подобает истинному дворянину, и только громко икнул, пока я сверлила взглядом широкую спину привратника в куцем камзоле. Он точно почувствовал наше присутствие и затоптался на месте, готовый в любое мгновение обернуться, но сверху неожиданно раздался оглушительный женский визг, и сердце у меня ушло в пятки.

Даже после смерти Аранка помогла нам, и этот долг остался неоплаченным навсегда. Привратник встрепенулся, придержал оружие на боку и быстро зашагал к восточному крылу дома: уже не раз случалось, что негодяй, не желавший платить, пытался уйти через окно. Веселье стихло, и я услышала, как позади какой-то господин принялся громко высказывать возмущение, и девицы хором загалдели, пытаясь его утешить. Я потащила Якуба к дверям, и мы выбежали в ночь – одни-одинешеньки в этом городе, голодные, уставшие, но, кажется, свободные.

Якуб то и дело порывался спросить меня о чем-то, но я шипела на него и упрямо шла вперед. Улицы становились все уже, дома все тесней лепились друг к другу, и какой-то пьяный долго свистел нам вслед, предлагая «милым крошкам прийти к нему и выпить». Я наградила его таким ругательством, что он ошеломленно замолчал, и только, когда мы свернули за угол, принялся поносить нас на чем свет стоит.

— Ты ругаешься, — не без упрека заметил Якуб.

— Я волнуюсь, — отрезала я. Но это была неправда; волнение ушло, уступив место жгучему беспокойству. Город уже спал, и только где-то вдалеке слышался цокот копыт и стук колес по брусчатке.

— А где Аранка? Почему она не убежала с нами?

— Не задавай глупых вопросов.

— Она хорошая, а ты противная. Куда мы идем?

Я сильно дернула его за руку, и глупый мальчишка неожиданно залился слезами и заскулил, что я оторвала ему запястье. Больно ему, наверное, не было, просто Якуб устал и капризничал. Вдалеке показалась острая крыша церкви с венчавшим ее крестом, и я заявила ему, что мы идем в церковь, чтобы помолиться.

— Я хочу домой, — мрачно ответил он и усилием воли перестал плакать. Мое сообщение не вызвало в нем восторга. — Ты обещала.

— Помню я, что обещала…

Я прикусила нижнюю губу и подумала, как бы повела себя сейчас Ари, и присела рядом с ним на корточки, вытерла ему лицо от слез, поправила нелепый чепчик и крепко обняла.

— Потерпи немного, — попросила я весело, как сказала бы подруга. — Мы переночуем в церкви или где-нибудь рядом, позавтракаем и пойдем искать твоего отца.

— Где? — резонно спросил он. Я этого не знала и растерялась. Якуб совсем по-взрослому вздохнул и осуждающе-покровительственно протянул, потрепав меня по плечу:

— Женщина…