Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Через месяц кто-то из соседей, съездив в Кушеват, принес весть: солдаты – и белые, и красные – бродят по лесу. Недавно охотники видели их недалеко от Вулыгорта: двигаются в сторону Кушевата. Первыми, говорят, идут белые, их догоняют красные – такие новости передавали русские охотники из села. Идут по царской дороге, через лес. Не успели жители глухих деревушек новости обсудить, как у семьи Ланвошнэ случилась беда.
В это время, видимо, солдаты и добрались до Ланвошнэ на зимнее пастбище. С молодым мужем они пасли оленей вдоль болот, проживая в кочевом чуме. В морозный мартовский день, сидя за чаем, услышали чьи-то приглушенные голоса. Хозяин вышел посмотреть, кто же прибыл в гости. Буквально у тропинки к их чуму услышал русскую речь. Хозяин было подумал, что кушеватские на охоте были – решили через их тропу пройти, заглянуть в гости. Только на повороте вдруг увидел много людей в военной форме.
Неизвестные гости были ни белого, ни красного, ни других цветов, разве что в зеленоватых шинелях – обычные люди. Остановились, наставив оружие на хозяина. Мостыху быстро скрылся за входным пологом. Солдаты были уставшие, голоса их – хриплые. Увидев человека, видимо, сами испугались. Определив местного жителя, двинулись к жилью. Навстречу вышла Ланвошнэ. Увидев много русских и не заметив ружей, прошептала про себя:
– Хоть бы мимо прошли! У меня один чайник. Разве смогу их всех чаем напоить?
В чум вошли трое – наверное, начальники: одежда их была чище и нарядней. Остальные гости больше похожи на лесных чудовищ – яланей[68]. Их ободранные шинели кое-где прикрыты заячьими и беличьими шкурками, головы поверх головных уборов повязаны какими-то тряпками. Лица грязные, с засохшими пятнами обморожения.
– Хозяйка! Скажи нам, далеко ли до села? Где-то рядом на карте есть село Кушеват, – показывал какие-то узоры на бумаге высокий русский.
Но Ланвошнэ не понимала ни слова.
– Чай пей, гость! Только у меня один чайник, а вас много… – И подвесила к очагу дополнительно котел воды.
Она выдвинула обеденный столик, начала накрывать к чаю. Гости, постояв у порога, прошли в чум. С трудом подмяв под себя ноги, сели за низенький столик. Хозяйка достала новые, недавно купленные чайные пары. Налила, не жалея, горячего янтарного напитка. Путники, видимо, уже не раз встречали такое, потому без всякой брезгливости дрожащими замерзшими руками торопливо пили чай, заедая его шумахом. Чай пили, как и положено в чуме, из блюдца: видимо, были знакомы с обычаями местных. Допив, еще раз показали бумажку, что-то спрашивая. Ланвошнэ, сев на женское место, качала головой: могла говорить только на родном языке. Хозяин чума молчал.
И только через несколько дней, когда хозяйка хотела набрать муки, обнаружилось, что лабаз, стоявший близко к чуму, распахнут, внутри ничего нет.
– Как же каслать на Урал? – плакала Ланвошнэ. Ответа не получила.
Через два-три дня по той же дороге пришел другой отряд. Одеты они были вразнобой: кто в солдатских шинелях, кто в овечьих тужурках, а кто и в малице, как ханты. У одного Ланвошнэ даже приметила малицу мансийского покроя, а еще у нескольких – хантыйские кисы. Одежда и обувь были худыми, рваными.
– Где ж они так нарядились? – все больше пугалась Ланвошнэ. Сердце замирало от ужаса, но женщина продолжала молча топить печь, разогревая воду для чая.
На предложенное Ланвошнэ угощение ввалились все гости: чувствовали себя хозяевами в чужом чуме. Громко спорили друг с другом, ругались. Несколько раз Ланвошнэ молча кипятила чайник и котелок с водой. Напившись горячего чаю с шумахом и варкой, гости потребовали у хозяйки кисы ее мужа. Стопы одного из гостей выглядывали из валенок, хоть и были обмотаны берестой. Ланвошнэ вцепилась в добротную обувь мужа, что висела над очагом. Не тут-то было: главный из них выхватил пошкан[69], направил на нее. От страха обувь Мостыху выпала из рук хозяйки. Только тут она поняла, откуда брали одежду эти непонятные люди. Взамен ей бросили рваные валенки.
После чая, не церемонясь, гости забрали весь запас шумаха, что висел над очагом, и вскоре ушли.
Ланвошнэ отнесла рваные валенки далеко в лес, выбросила за кладбищенскую речку, чтобы такие люди больше не вваливались в ее жилище. В тот же день семьей откаслали на новое место, подальше от царской дороги. Благо, что шесты от чума стояли на всем пути зимнего каслания. В их роду никто не возил за собой палки для чума зимой. В лесу много хороших добротных лиственниц, за каждым поворотом их ждал готовый остов жилья. Крепко упаковывали добротные чумовые палки в нарты, лишь когда кочевали на Урал.
На следующий день Ланвошнэ с мужем выехали в Халащгорт, решили узнать новости: что за люди бродят по лесам? Еще не доезжая до деревни, Ланвошнэ услышала страшный вой своей снохи. Поторопив оленей, чтобы прибавили шаг, старушка на ходу спрыгнула с нарты, быстро вбежала в чум и зорким взглядом окинула жилище. Кеваватими выла так, словно кто-то умер, но оказалось, все было не так страшно: лабаз с продуктами возле деревни оказался пустым – ни муки, ни чая, никаких других запасов.
Ланвошнэ кое-как успокоила сноху.
– Ешак Турам! Что ты воешь, словно по покойнику? Беду кличешь на нас! Хоть живые остались, и то хорошо. В лесном чуме я этих людей сама чаем поила, сама привечала, а они нас ограбили, – уже веселее сказала Ланвошнэ, – и лабаз тоже пустой.
При этих словах свекрови глаза Кеваватими расширились от ужаса. В чуме все притихли.
– Как хоть в живых-то остались?
– Кисы только забрали, души наши оставили ходить по земле! Первые-то вроде ничего, а вот последние точно чуть не убили нас. Хватило ума отдать обувь.
– Люди говорят, красные ялани бегут за белыми яланями, – опять завыла Кеваватими.
– Да нет там ни красных, ни белых чудовищ – обычные люди, похожие на яланей. Лица обморожены, одежда рваная, обувь и того хуже. К Уральским горам двигаются. Первые в сапогах шли. Что там от их ног осталось, кто знает? – жалел их Мостыху: он-то немного понимал русский язык.
– Так ведь эти люди на языке
