Распознавания - Уильям Гэддис
Под надзором Наполеона I (на вершине колонны на Вандомской площади, «en César»[54]) переругивалась себе Третья Республика. После, создания собственных убогих богем оригинальную без возражений передали голодному соседу за линией Мажино, деловито отменявшему Версальский договор обрывок за обрывком до того дня, когда в Париже застрелят германского дипломата, а спустя недели подпишут мирный договор, чтобы приготовиться к воспроизведению кровопролития, в свое время вызвавшего следующее проявление веры у погибшего в нем: «Il у a tant de saints, ils forment un tel rempart autour de Paris, que les zeppelins ne passeront jamais»[55]. И Париж ждала, готовая, как измученная поклепами и угрозами Фрина, разорвать тунику и обнажить грудь на милость судей.
В подворотне пес на охоте в мусорном баке демонстрировал бесконечную грацию в бессознательно свешенной правой передней лапе. Мало что еще происходило в ту субботнюю ночь августа. День святого Варфоломея выдался теплым. Шел разгар жары парижского лета, когда парижские кошки спят на парижских подоконниках и на высоких карнизах и падают, и пробивают стеклянную крышу лавабо. Центр города опустел. От площади Оперы тронулся туристический автобус. Перед «Галери Лафайет» столкнулись грузовик и «ситроен». На мосту д’Отёй из Сены выволокли тело мужчины с привязанным велосипедом. Среди истуканов, плиточных и мраморных форм, напоминающих большую уличную баню, на кладбище в Монруже вдовец ссорился с любовником своей покойной жены из-за права положить цветы на ее могилу. Перед Биржей глухонемая футбольная команда вела разговор в буйной тишине. На набережной Пон-Нёф сидел и ковырял в носу француз. Потом приобнял свою девушку и поцеловал. Потом снова принялся ковырять в носу. Воскресенье в Париже, и очень тихое.
На террасе Ларю, под заляпанной пометом статуей периптерического самозванства Мадлен{70}, Уайатт изучал немецкую газету. Мимо ковыляли такси, воинственные, как раненые звери, падая чуть дальше у «Максима» — поздний обед. Проходили пешком нетипично красивые люди. Кое-кто останавливался и садился за столики. — В Стамбуле летом, сказала женщина, — это же был Стамбул, верно? Летом мы отправлялись в долгие поездки в цистерну…
Уайатт медленно и с трудом читал Die Fleischflaute[56], издание об искусстве. Его выставка завершилась. Ни одна картина не продалась. Он быстро выбросил La Maculé, увидев там комментарий Креме: — Archaïque, dur comme la pierre, dérivé sans coeur, sans sympathie, sans vie, enfin, un esprit de la mort sans l’espoir de la Résurrection[57]. Но теперь подробности неудачи забылись, а реальность усилилась, когда он разобрал в Die Fleischflaute, что в Германии только что нашли оригинальную картину Ганса Мемлинга. Грубые добавки преобразили сцену в интерьер — с той же целью, с которой однажды голову Олоферна преобразили во фрукты на подносе Юдифи (чтобы картина меньше оскорбляла глаз): на этой картине оказался человек, которого свежевали на дыбе, с дорисованной поверх нее кроватью, а свежующие теперь ухаживали за больным. Фрагмент пейзажа за открытым окном, говорилось в Die Fleischflaute, вызвал интерес эксперта, и, когда картину привезли в мюнхенскую «Старую пинакотеку» и очистили, в распростертом в натянутой агонии человеке опознали Валериана, гонителя на христиан третьего века, в плену у персидского Шапура, и его красный плащ лежал на первом плане перед измученным телом, тонким от неэластичного усилия: страх и равнодушие в лице тирана, маленькие глазки пусты от слепоты. Возможно, допускали эксперты, это работа Герарда Давида, но вернее всего — Мемлинга, с которой Давид, вероятно, писал свое «Сдирание кожи с продажного судьи». Далее следовала надгробная хвала немецким художникам и Мемлингу в частности, который довел хилые начала фламандской живописи до пика совершенства и кристаллизовал меньшие таланты Ван Эйков, Баутса, Ван дер Вейдена в шедеврах своего немецкого гения.
День святого Варфоломея в Нотр-Даме в память о медали, отчеканенной Григорием XIII в честь расправы Катерины Медичи над пятьюдесятью тысячами еретиков: в соборе взмывала и убывала музыка, и, по парижской традиции предварительных эффектов, свет то внезапно проливался во всей полноте, то угасал, они нарастали и умирали вместе. В конце службы, когда орган заполнил пространство своим звучанием, тело паствы обратилось многоликой поверхностью назад и наверх, к хорам, образовав при виде оттуда большой крест. Затем крест распался, его осколки рассеялись по городу, снова в безопасности хлева наслажденья{71}.
Париж липко шкворчала под тенистой эрекцией Эйфелевой башни. Словно в постели императорской наложницы, в ее долине не было ни клинка, ни шва не на своем месте; и подобно императрице Феодоре, «красивой лицом и к тому же исполненной грации, но невысокой ростом, бледнолицей, однако не совсем белой, но скорее желтовато-бледной…»{72}, Париж выражала свое очарование в нижних регистрах спектра. Так Феодора, дочь смотрителя медведей, вышла на сцену без единого достижения, кроме дара к насмешке, без единого гения, кроме как в блуде и интриганстве. Императрица — она одержала победу: ей не перечил ни один сенатор, священник или солдат, и чернь состязалась за право зваться ее рабами; от постели до бани, от завтрака до досуга она прихорашивала свое царское достоинство. — Я не могу ходить без порфиры и диадемы, не хочу дожить до того дня, когда меня перестанут называть императрицей… Она умерла от рака.
К вечеру тень Эйфелевой башни склонилась к Латинскому кварталу поперек тела Париж. Она приготовилась, накрасилась
