Амур. Лицом к лицу. Выше неба не будешь - Станислав Петрович Федотов

сжёг рукопись – от греха подальше. Домашним сказал, что, скорее всего, эта проверка не последняя и надо искать способ уехать из Благовещенска. Но куда, а главное – как, можно было уехать? В области начались бои с партизанами, железную дорогу трясло, как в лихорадке: под откос летели эшелоны с интервентами, мосты горели от Облучья до станции с названием Ерофей Павлович, в честь Хабарова, то есть на всём протяжении Амурской дороги. Тут и там вспыхивали восстания крестьян, каратели с пулемётами и пушками расстреливали и жгли сёла. Часто вместе с жителями.

Матюшенских в покое не оставляли. Однажды ночью в усадьбу ворвались пьяные солдаты: «Давай оружие!» У Александра Ивановича было два охотничьих ружья, он их вынес. «А-а, готовишь восстание!» Выволокли всех во двор: «Становись к стенке!» Спас одинокий голос: «Стойте! Я его знаю. Это же Седой!»

В другой раз подкатил знакомый. Прошептал, озираясь по сторонам:

– Спрячь, пожалуйста, бомбу.

– Какую бомбу?! Для чего?!

– Что ты, как ребёнок?! Для теракта, конечно!

Матюшенский взорвался:

– Убирайся, провокатор! Я террористом никогда не был и не буду!

А через час нагрянули с обыском. Почему-то китайцы, правда под командой русского, того самого поручика. Матюшенский поинтересовался: почему вдруг китайцы? Поручик охотно пояснил:

– Они дотошные, ни одной щели не пропустят, не то что наши разгильдяи.

– А что будете искать?

– Поступил сигнал, что готовится теракт.

– А Матюшенский – известный бомбист?

Поручик отвечать не стал.

Китайцы всё перерыли, искали явно ту самую бомбу. Понятно, ничего не нашли. Поручик выругался, отматерив неизвестно кого, и увёл свою дотошную команду.

Так, от тревоги к тревоге, пошёл-покатился девятнадцатый год.

17

Отряд Кавасимы, численностью больше тысячи солдат, окружил мятежное село Ивановку. Полковник знал, что партизан тут нет: они накануне неподалёку дали бой, убили два десятка японцев, но не выдержали огня полевых пушек и ушли. Кавасима не стал их преследовать, а решил отыграться на соседней Ивановке, принимая это крупное село за партизанское, что, в общем-то, было недалеко от истины. Ивановка считалась «красной»: она ещё во время разгрома мятежа Гамова отличилась тем, что выставила большую группу добровольцев на помощь большевикам и доставила на их базу целый обоз продуктов.

Сотня Ивана Саяпина в бою участие принимала и действовала активно и решительно, но быть карателем есаул категорически отказался и увёл казаков «на отдых» в Благовещенск. Кавасима махнул рукой на строптивца – «справимся и без вас», – хотя в душе его понимал: сражаться со своими соплеменниками – это одно, а расстреливать безоружных гражданских – совсем другое. Он содрогнулся, представив, что стал бы убивать японских женщин и детей. Русских – не жалко, они – чужие, они как бы вовсе и не человеки, а так, что-то вроде муравьёв. Муравейник пнул – муравьи побежали во все стороны, подавил их, сколько захотел и смог, а до остальных и дела нет: без муравейника им всё равно не жить!

Пообедав в своей тёплой палатке, полковник вышел, чтобы отдать команду о начале операции «Тенно бачи»[19] – так немного высокопарно он назвал для отчёта своему начальнику генералу Ямаде эту карательную акцию, – и лицом к лицу столкнулся с Сяосуном.

– Какого дьявола ты тут делаешь? – вместо ответа на приветствие своего агента спросил он.

– Вы сами определили мне время регулярных отчётов – каждые три месяца, – спокойно ответил Сяосун. – Сегодня двадцать второе марта, день отчёта.

– Что-то не припомню твой отчёт в декабре, – ядовито заметил Кавасима.

– Предыдущий отчёт я пропустил по семейным обстоятельствам – жена рожала в Пекине, а я обещал ей присутствовать при родах. Виноват, задержался.

– Надо же! Не иначе, ты – самурай! Для самурая двух слов нет[20], – столь же ядовито оценил полковник.

Сяосун в японских пословицах был не силён, но не ответить не мог.

– Нет леса без кривого дерева, нет человека без недостатков[21], – как можно добродушнее улыбнулся он.

Кавасима покраснел, насупился. Умён, дьявол, всё правильно понял, подумал Сяосун и перевёл разговор на другое:

– Я вижу, готовится уничтожение русского села?

– Тебе-то что за дело? Ты же ненавидишь русских.

– Не делайте этого. Солдат не должен убивать мирных людей. Вы опозорите своё имя!

– Знаю-знаю, твоя идефикс – единство и величие Китая. И что, ради её реализации ты остановился бы перед уничтожением какой-то деревушки? Хотя бы в назидание остальным.

– Убийство даже одного мирного человека ляжет чёрным пятном на величие страны.

– Вот не думал, что ты – отпетый идеалист.

– Я – не идеалист. Я был даофэй[22], был бэйянцем, красногвардейцем – так что, если и есть что-то во мне, то это лишь сознание, что я – китаец, а моя родина унижена и поругана маньчжурами и европейцами.

Кавасима поморщился:

– Мы, японцы, склонны плести словесные кружева о величии Страны восходящего солнца, но вас, из Поднебесной империи, пожалуй, не переплюнуть. Впрочем, это – тема для хокку[23]. До меня дошло, что ты был в охране золотого запаса, вывезенного большевиками из Благовещенска.

– Был, – неохотно признал Сяосун.

– И где его выгрузили?

– Понятия не имею. На пароходе поднялся бунт, моих охранников убили. Меня тоже посчитали убитым и выкинули за борт. Чудом остался жив.

– Я не верю в чудеса.

Сяосун пожал плечами: это – ваши проблемы. Кавасима выдержал паузу, словно ждал продолжения, не дождался и сказал:

– Ладно, надо начинать. Отчитаешься, когда закончим операцию. Захочешь принять участие – пожалуйста!

– Увольте! Однако ещё раз скажу: не стреляйте, а поговорите с людьми, и они будут на вашей стороне.

– Думаю, если им сказать, чего хочет Япония, за оружие возьмутся даже их дети.

Сказав про детей, полковник тут же подумал о своём Кэтсеро, Победном сыне, и мимолётно – о его матери Марьяне. Вздохнул: мальчику уже двенадцать лет, пора отдавать в военное училище. Отец должен сам привести сына к воротам новой жизни, а он застрял в драчливой России и не от него зависит, когда из этой дыры удастся выбраться. Воистину, если проблему решить нельзя, то беспокоиться о ней бесполезно[24].

Артиллерия, а затем и пулемёты обстреливали Ивановку больше часа, после чего солдаты вошли в село. Горели дома, жители метались по селу, ища спасения, и не находили. Мужчин убивали штыками, по женщинам и детям стреляли. 36 человек загнали в амбар, обложили соломой и подожгли. Крики несчастных были слышны даже в палатке, где сидел Сяосун. Он зажимал уши, но это мало помогало, так как разыгралось и воображение. Сердце рвало желание застрелить Кавасиму, который