Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Кунаватнэ постепенно оттаивала, обдуваемая летним ветерком, согретая теплыми лучами солнца и рукой Ланвошнэ, что время от времени легонько проводила по ее волосам.
В эти солнечные дни они обязательно встречались с Щеманом на пастбище: он ежедневно окарауливал стадо. Горные оленьи пастбища, где на их глазах появлялась зелень и расцветали цветы, подарили им незабываемое время наедине друг с другом. Наконец-то Кунаватнэ ощутила себя кому-то нужной – мужу, старшей свекрови и, конечно, быстроногому веселому Василию Айсоръёхан похие. А еще маленьким оленятам, смешно требующим бутылку с соской.
Щеман чаще окарауливал стадо со стороны стойбища. Он ждал свою любимую, свою боль, словно и не ночевал в чуме. Среди людей Щеман был скован, не мог ее успокоить, сказать ей самые важные слова. Здесь же, среди оленей, они ощутили главное: Великая богиня Калтащь создала их друг для друга. Кунаватнэ вновь смеялась, чего не позволяла себе при свекрови; совсем как в недалеком детстве мчалась наперегонки с ветром, разыскивая брошенных оленят. Щеман, забыв об оленях, бежал за женой, как и его младший брат Айсоръёхан похие. Издали ласковым взглядом их сопровождала Ланвошнэ. Если они с Айсоръёхан похие находили оставленного олененка, тут же поднимали его на руки и уносили к стойбищу. Старушка намеренно не звала с собой Кунаватнэ:
– Пусть отойдут от горя, порезвятся, порадуются. Молодость возьмет свое – страшное забудется, радость останется. Да и Кунаватнэ немного отдохнет от свекрови.
Василия Айсоръёхан похие волновал только один вопрос:
– Почему олененок остался один, без мамы? – спрашивал бабушку.
– Мама его не виновата. Переход нынче был очень трудным, – делилась Ланвошнэ с внуком. – Ей бы самой выжить, вот и оставляет дитя в надежде, что мы его найдем. Молока, видимо, не было у нее. Как-нибудь поднимем на ножки, – поглаживала она полуживую малышку.
– Кто знает, у которого олененка на роду счастье написано – целое стадо после себя оставить? Бывает, одной важенки достаточно, чтобы ее дети умножали олений род, – рассуждала она. – Поэтому, если найдем счастливую пешку, олени у нас никогда не переведутся!
– Может, эта малышка? Сейчас я ее покормлю! – бежал Айсоръёхан похие в чум к матери.
В эту весну почти у всех детей, в том числе и во второй половине чума, где жил средний дядя Унтон ики, было по олененку. Вырастив к осени двух малышей, Айсоръёхан похие еще долго потом ухаживал за собственными питомцами – авками. У мальчика уже в юные годы было небольшое личное стадо из спасенных авок. Как и олени, мальчик был рад непрерывному кочевью, инстинктивно чувствовал верное направление движения оленей.
Айсоръёхан похие чаще играл с оленятами, чем с шумными двоюродными братьями и сестрами. Тетки называли его нелюдимым – бывало, даже не разговаривали с ним. Он же словно не замечал никого – признавал только Кунаватнэ. Они могли целый день говорить об оленях и рыбке, что плавает в речке, о многом. Только у нее теперь появилось немало работы, Кеваватими редко когда отпускала ее на пастбище. Да и оленей перегнали в другое место, далеко от чума.
Василий Айсоръёхан похие, набегавшись за оленятами, вечером укладывался спать, а рядом пристраивалась авка, лизала мальчишку в щечку, требуя ласки. Малыш обнимал друга, и два товарища тут же спокойно засыпали под тихое ворчание матери. Кеваватими не сердилась на сына, делала это больше для порядка, а сама и рада, что олени любят Айсоръёхан похие. Бабушка Ланвошнэ тоже была довольна. Авки ходили за мальчиком по пятам, выпрашивая что-нибудь вкусненькое. Бабушка приучала внука носить с собой хлебушек, свой, припасенный в кармашке, хлебушек частенько ему подсовывала, сам он краюшку не съест – прежде оленят угостит.
Морошковое лето
Лето было морошковое. В конце июля красная ягода уже стояла в зеленом платочке. Богатые морошковые болотца первыми находили пастухи. За сутки, пока пасут стадо, оленеводы изучают все тропинки, все болотца в горных равнинах, потом сообщают домашним о богатых полянах. Болотца манили сладкой ягодой и женщин, и детей.
Айсоръёхан похие встает утром, когда просыпаются мама и Кунаватнэ. Выскочит мальчишка из теплого полога в комариное пекло и окунет кругленькую мордашку в густой дым очага. Поднимет лицо, вдохнет воздух – и опять в самый центр густого дыма. И так несколько раз. Недовольные комары, обманутые Айсоръёхан похие, в поисках жертвы вновь гудят уже за пологом, ожидая ленивых малышей среднего дяди Айсоръёхан похие. Хитрые сони просыпаются, когда солнце уже палит и разгоняет комаров по кустам.
Кеваватими каждое утро ворчит на сына:
– И чего так рано встаешь? Спал бы да спал!
А сама рада: чай садятся пить вчетвером – с сыном, невесткой да свекровью. Как все взрослые, мальчик из-за стола поднимется – бегут они с Кунаватнэ на морошковую полянку, о которой вчера рассказал Щеман. Авка бежит за ними, ластится к мальчику, лакомства просит с утра. Олени тоже любят ягоду, они частенько приводят пастухов к оранжевым болотцам среди гор. Ланвошнэ не всегда успевает за ними, да и забот у старушки полно – чаще остается в чуме.
Авка пасется рядышком с мальчиком. Он в туесок бросает морошинку за морошинкой, третью в рот, четвертую – олененку. У Кунаватнэ быстрее наполняется ягодой йинал[64]. Она бы очень хотела побежать на пастбище к мужу, но боится свекрови. Сердце постепенно оттаяло после гибели ее малышки, горе ушло в повседневные домашние заботы. Собирают они морошку вдвоем с Василием Айсоръёхан похие – и так весь морошковый период.
Кунаватнэ сделала заготовки на всю зиму. В новые берестяные туески, что шила вечерами, закладывала слегка поспевшую ягоду: часть залила оленьим, вторую – рыбьим жиром. С помощью Айсоръёхан похие выкопала небольшую ямку до вечной мерзлоты. Поставила рядком несколько туесков, сверху укрыла травой и землей. В конце месяца туески с оранжевой, янтарной морошкой заливала холодной водой, ставила в холодную яму в чумике для дров: эти ягоды они съедят до осени. К столу подавала только собранную свежую ягоду. К приходу Щемана с пастбища заливала морошку горячим оленьим жиром: он очень любил это сытное блюдо.
Смеются, бегают по оранжевому полю мальчик и олененок: радуются солнцу, щедрому лету. Кунаватнэ редко когда разогнется: ей не до смеха без Щемана. Грустит, но грусть светлая.
Неизвестно, сколько в тот день мальчик резвился с авкой. А тут вдруг встал как вкопанный и стоит, не двинется.
«Споткнулся, что ли, о камень? – подумала Кунаватнэ. – Ягода вся высыпалась с
