Камила - Станислава Радецкая

Мы перепрятали мешочек, а жестянку я великодушно подарила Якубу, хоть мне и жаль было с ней расставаться. Мы уговорились, что если он услышит шаги, то вновь спрячется наверху; вряд ли кто будет искать его там. Мадам все не возвращалась, никто не отпирал нам дверь, и если сначала я радовалась этому, то потом нам захотелось пить и есть, и радость уступила место беспокойству. Якуб крепился как мог, но его терпения не хватило надолго, и он принялся баловаться: путал мне нитки, пока я шила, прятал ножницы. У меня не хватало сил на него сердиться, поэтому я посадила его распускать дырявые вязаные чулки и сматывать нить в клубки, пообещав от отчаяния, что чем лучше он сделает работу, тем вкуснее будет ужин. Не знаю, о чем я думала, но во всяком случае на время мне удалось его угомонить.

Вместо мадам к вечеру явилась старуха. Она забрала починеную одежду и холодно назвала меня маленькой дрянью и другими грубыми словами. В промежутке между ругательствами госпожа Рот успела сказать, что капитан считает меня воровкой и убийцей, и мадам склонна с ним согласиться, и что с таким лицом и характером, как у меня, зарабатывать я могу не в хорошем доме, а у нищих. Она назвала сумму, которую названный дядя получил за меня, и у меня по спине побежали мурашки – я не могла даже представить такого количества денег. Хуже всего было то, что моя работа никак не покрывала затраты на одежду и еду, и долг перед мадам увеличивался. Мне стало от этого так тошно, что я просто опустила голову и ничего не ответила.

Госпожа Рот взяла меня за подбородок жесткими и холодными пальцами.

— Ты проглотила язык? — недружелюбно спросила она. Я молча глядела на нее, на грязную прядь волос, смазанную маслом, на белоснежный чепец с черной вдовьей лентой, на птичьи черные глаза и крючковатый нос. — Что за девка! Смотрит, как будто ненавидит.

— Я не убийца, — тихо возразила я.

— В этом доме знают, что ты закопала в саду, — ногти у госпожи Рот были острые, и мне стало больно, когда она сдавила мой подбородок. — Или ты думаешь, что ты чище всех, раз не ложишься под мужиков? Мадам долго терпела тебя, несносная девчонка, жалела тебя, и ты платишь ей только неприятностями.

Я покачала головой: «нет, это не так» и сжалась, ожидая удара. У меня не укладывалось в голове, как можно все так перевернуть? Это ведь она приказала унести и похоронить невинного младенца! Младенца, который до сих пор снился мне по ночам! Но пальцы отпустили мое лицо, и старуха фыркнула.

— Отвратительное, упрямое создание! Сегодня на ужин получишь мало.

Она пристально посмотрела на меня, и я спохватилась и низко присела перед ней. Почему-то ей это тоже не понравилось, и она все-таки отвесила мне оплеуху, после чего ушла вместе с бельем.

— Тебе больно? — донеслось сверху, из темноты, где прятался Якуб. Я медленно покачала головой, потирая щеку и ухо. Теперь у меня распухло не только запястье.

— Можно, я кину в нее чем-нибудь, когда она придет? — спросил Якуб.

«А толк? Тебя заметят, вот и все» — вертелось у меня на языке, но он не дождался моего ответа и снова принялся ныть.

— Мне хочется уйти отсюда, — капризно протянул он. — Когда мы уйдем?

— Скоро, — уклончиво ответила я, и Якуб завздыхал, как старый дед.

— Ты всегда так говоришь, — попенял он. — Как будто это значит «никогда».

— Сиди тихо, — мне не хотелось отвечать на этот вопрос, потому что в его словах скрывалась правда. Мне было страшно уходить, я не знала, куда нам идти, и в сердце теплилась надежда, что кто-нибудь разрешит наши беды одним мановением руки. Можно, конечно, и не одним. — Старуха скоро вернется с ужином.

Госпожа Рот не обманула, на ужин нам достались вчерашние объедки, так мало, что не хватило бы наесться и котенку. Я оставила себе корочку, а остальным поделилась с Якубом, и глядела, как он жадно хватал пальцами куриные косточки, на которых еще оставалось мясо, и с причмокиванием обсасывал их до блеска. Он так аппетитно облизывал пальцы, что мне невольно хотелось вздыхать. Я дотрагивалась языком до кисловатого поджаристого хлеба за щекой, но голод не утихал, наоборот, желудок требовал еды еще и еще, потому спалось мне в ту ночь плохо.

Луна заглядывала в окошко, и со своего места у двери в ее белесом свете мне было видно каждую щербинку на половицах. Под полом копошились крысы, и больше всего я боялась, что какая-нибудь из них укусит Якуба. Он может закричать спросонья, и прости-прощай наша тайна. Он свернулся рядом на матрасе и изредка стонал во сне, но, когда я наклонялась к нему, чтобы успокоить, мальчик вздрагивал и быстро что-то бормотал на тарабарском языке. Я глядела на его белобрысую в лунном свете макушку и снова думала о побеге; вплоть до того, что нафантазировала, как выношу Якуба в бельевой корзине из дома во двор и помогаю ему перебраться через стену, но что он будет делать дальше — один?

Комар тонко запищал над ухом и присел на мочку уха. Я натянула одеяло до самого носа, чтобы спрятаться от назойливого насекомого, и в темноте мне вспомнился доктор, который показывался теперь нечасто, но всякий раз старался улучить момент и поговорить со мной, поговорить в его понимании, не в моем. Мне казалось, что они с госпожой крупно повздорили, во всяком случае, каждый раз, как мы оставались наедине, неизменно рядом появлялась старуха и тут же давала мне различные поручения, чтобы услать подальше. Аранка говорила мне, что он сначала хотел выкупить меня, потом заплатить, чтобы я была