Кэтлин Гир - Предательство. Утраченная история жизни Иисуса Христа

Заратан ахнул.

— Его пытали?

Морщинистое лицо Варнавы обмякло от тяжести этого известия. Рыба вывалилась из его пальцев и покатилась по песку.

— Брат, тебе плохо? — спросил Кир, кидаясь к нему.

Варнава смотрел в никуда широко раскрытыми глазами.

— Боже правый. Они на нас охотятся, — со смертельным спокойствием произнес он.

— На нас?! — вскричал Заратан.

Ужас объял его. Вскочив на ноги, он ринулся в заросли камыша. Из его глаз текли слезы, а в животе бурлило.

Глава 13

Йосеф задремал, сидя верхом на лошади, которая медленным шагом шла по дороге, ведущей к Гофне. Этим вечером они добрались до общины ессеев, где ему почистили и перевязали рану на плече. Боль немного утихла, но он до сих пор ощущал запах гноя и крови, исходящий от раны.

Впереди него на лошадях ехали трое юношей, члены братства Омывающихся на рассвете, которые, правда, сменили свои традиционные белые одеяния на менее бросающуюся в глаза одежду из коричневой мешковины. Сам Йосеф оделся в скромную красную тогу римского образца. Поскольку он с одинаковой легкостью разговаривал на греческом и латыни, то при случае мог сойти за римского гражданина, путешествующего с тремя рабами.

Измученный, он пытался спать верхом, но конь постоянно переходил с шага на рысь, и эти рывки отзывались болью в ране. Открывая глаза, он видел перед собой виноградники и селян, махавших им руками. Поля окаймляли кедры, самшит и акации, между которыми во множестве росла ежевика, создававшая хорошую живую изгородь. Насыщенный благовонными ароматами ветер доносил до его ушей блеяние коз и рев верблюдов.

Йосеф уронил голову на грудь и снова прикрыл глаза. Перед его взором замелькали образы людей, ныне мертвых, вперемешку со сполохами света, напоминающими колышущийся эфод. Такую одежду, вытканную из тончайшего льна, прошитую синими, пурпурными и алыми нитями и украшенную золотой фольгой, носили лишь священники самого высокого ранга.

Погружаясь в сон, он задумался. Почему перед его глазами снова и снова появляется эфод? Не желает ли его душа открыть ему какую-то тайну?

В его ушах послышался низкий мелодичный голос. Он становился все более громким, все более различимым…

— Я знал, что ты придешь, Йосеф.

Я иду вслед за ним, уперев руки в бедра. Сумерки дымной вуалью спустились на долину Кидрон. Все вокруг: и утес из известняка, усеянный гробницами, и толстая каменная стена, построенная по приказу Ирода, чтобы хранить Град Давидов, постепенно приобретает угольно-черный цвет. Масляные светильники, горящие в окнах домов, отбрасывают свой мерцающий свет на склоны холмов, ветер доносит исходящий от них сладковатый запах.

Иешуа сидит на корточках, в пяти шагах от меня, что-то вырезая на камне. Он даже не взглянул в мою сторону, его руки терпеливо, со знанием дела продолжают свою работу. Молоток бьет по резцу, вонзающемуся в мягкий известняк, на поверхности которого уже различим какой-то символ. Иешуа одет в белое одеяние и сандалии, а его черные волосы и борода сверкают, будто только что вымытые.

— Марьям сказала мне, что ты будешь здесь, равви. Она беспокоится за тебя.

На секунду склонив голову, он смотрит на основание скалы, где огромный камень закрывает вход в гробницу.

— Мне нужно было некоторое время побыть одному. Сегодня было… непросто.

Я шумно выдыхаю.

— Твои поступки возмутили Совет семидесяти одного. Тебе следует официально принести извинения и попросить о надлежащих в таких случаях действиях.

— Совету наплевать, что Храм превратился в логово воров, место, где торговцы обирают нищих. Иначе они бы прекратили это.

— Совету не наплевать, будь уверен. Торговцы продают товары и жертвенных животных лишь в одном портике Храма. Они входят в Храм нечистыми, а ведь входить запрещено, даже если ноги не омыты от пыли. Совет понимает, что твои действия естественны и законны, вот только выполнены неправильно. Ты спровоцировал бунт.

Я делаю глубокий вдох, чтобы продолжить.

— Об этом известно Риму. Уже после твоего ухода им пришлось прислать солдат, чтобы утихомирить людей. Убиты три римских солдата, арестованы несколько зелотов.

Иешуа на мгновение задумывается. Затем он вздыхает и снова берется за инструменты, сбивая твердый выступ на камне. Наконец он смахивает с камня пыль и оглядывает сделанную работу.

— Равви, попытайся посмотреть на это с точки зрения Синедриона. Слухи множатся. Толпа готова принять всякого, кто поведет их против римлян и его прислужников. Они кричат: «Осанна сыну Давидову», «Благословенно грядущее царствие Давида, Отца нашего». Они верят в то, что ты из рода Давидова, и…

— Я никогда не заявлял об этом, Йосеф.

— Знаю, учитель. Но ты говорил: «Ищите и обрящете. Стучите, и откроют вам». Эти люди всем сердцем ищут и ждут мессию. Они стучат со всей силы…

— Оставь ищущего там, где он не найдет ничего и никогда! — кричит он в ответ почти что возмущенно. — Ибо ищет он там, где искать нечего! Оставь постоянно стучащегося, ибо ничего ему не откроется, потому что он стучит там, где открывать некому.

— Равви, они просто просят…

— И особенно оставь непрестанно просящего, ибо не будет он услышан, прося того, кто не слышит!

Его слова заставляют меня замолчать.

События в Храме были просто ужасны. И он это знает. Приближается праздник Исхода, и люди, преисполненные решимости следовать заветам Бога, собираются в Ерушалаим со всего мира. Торговцы лишь помогают им выполнить положенное жертвоприношение. Мужчина старше двадцати лет должен пожертвовать Храму не меньше половины шекеля серебром по завету Моисея в Книге Исхода. Эта жертва, которую приносят раз в году, на Песах, требует наличия меняльных контор, которые открываются еще за три недели до праздника, чтобы обслужить огромные толпы жертвователей, прибывающих на праздник в Ерушалаим. Кроме того, люди должны принести жертву Богу. Лишь в день Песаха богатые приносят в жертву больше двухсот тысяч ягнят. Бедняки приносят в жертву голубей. Следовательно, необходимо наладить продажу животных, пригодных для принесения в жертву. Поскольку Синедрион взимает с торговцев пошлину, эта торговля оборачивается огромными прибылями для Храма. Никому не хочется видеть Храм оскверненным, но иногда это происходит по чистой случайности. И есть правильные методы для того, чтобы наказать виновных. Но он решил не следовать им.

— Учитель, я даже не знаю, что тебе сказать, — говорю я, разводя руками.

Взгляд Иешуа становится мягче. Он снова отворачивается и берет в руки инструменты. На камне вырисовывается знак тектона, каменщика.[55] Многие поколения его семья зарабатывала себе на жизнь этим ремеслом. Так вот, значит, как? Это гробница другого тектона, ушедшего друга?

Иешуа проводит пальцем по небольшой трещине в камне, гладя его, как живое существо, способное чувствовать прикосновение.

— Это камень, который отверг бы любой строитель. Но он прекрасен, правда? Потрескавшийся, но прекрасный. У всех вещей есть свое предназначение.

Похоже, его внимание полностью поглощено камнем. Он полностью сконцентрировал свой взгляд на нем, не обращая внимания ни на что другое.

— Учитель, думаю, это лишь потому, что твой ум занят другим, — говорю я.

— Мой ум сегодня был занят тремя вещами, — жестко отвечает он. — Захарией, Исайей и Иеремией. И ничем другим.

Я переминаюсь с ноги на ногу, обдумывая услышанное.

Захария пророчествовал о времени, когда «не станет более торговцев в доме Яхве». Иеремия вошел в храм Яхве и провозгласил: «Не стал ли дом сей, названный именем моим, логовом воров пред глазами моими?» А Исайя говорил о временах, когда Храм станет «домом молитвы для всех народов».

Теперь я начинаю понимать. Иешуа выразил свой протест в соответствии с пророчествами, чтобы провозгласить крушение власти продажной храмовой знати и пришествие Царства Божия. Но это не дает мне ни капли облегчения.

— Учитель, сегодня толпа приветствовала тебя, — говорю я. — Но погибли люди. И ты дал римлянам повод арестовать тебя.

Иешуа на секунду задерживает занесенный молоток, а затем с силой обрушивает его на камень.

— Сегодня мы переночуем в Бет-Ани, Йосеф. Скажи Совету семидесяти одного, что я не побуждаю толпу к бунту. Завтра я приду в Храм и буду говорить со священниками или любым другим, кто пожелает со мной разговаривать, будь то хоть сам префект.