Но именем твоим… - Александр Валерьевич Усовский

оживился и даже не без некоторой радости стал меня расспрашивать о моём участии в деле при Бычине. Вот тогда я и покаялся. Он же лишь рассмеялся и сказал, что моя пуля, не пробив стальную кирасу, кою он надел под камзол в предвиденье битвы, лишь сбила его с лошади. Упав на замёрзший брук мостовой, он тогда, по его словам, с полчаса приходил в себя – но никаких ран на теле не обнаружил, лишь не мог после этого ходить от болей во всех костях. Также он согласился встретится с вождём ватаги нашей – его весьма обнадежило то, что под началом Наливайки имелось две тысячи казаков.

На следующий день, покинув Базавлук, я с Шаулой и пан Лясота с немцем Яковом Генкелем прибыли в наш стан. Наливайка ожидал нас в степи, за пределами лагеря.

Поначалу дело не заладилось – пан Лясота говорил на богемском диалекте, какой, как вы знаете, отличается и от русского, и от польского, на каких говорим мы. И некоторые слова его иногда были неясны – из-за чего терялась нить разговора. Посему сначала мы решили, на каком из славянских наречий будем говорить – как оказалось, пан Ласота прекрасным образом говорил по-польски, правда, вкрапляя в свою речь слова гуральские, моравские и силезские – но это уже было не так страшно.

– А немец, что прибыл вместе с вами?

– А немец был моим товарищем по несчастью, тоже казначеем; в этот день он выдал гетману запорожцев восемь тысяч золотых дукатов, отчего пребывал в страшном горе и решительно не желал участвовать в ещё одних переговорах, сулящих убыток казне. Я понимал его, как никто другой…. Впрочем, о разговоре пана Лясоты с нашим предводителем.

Поначалу цесарский посол был крайне осторожен в словах – неделя переговоров с запорожцами, чья старшина была весьма искусна в риторике, сиречь – словесных выкрутасах, не прошла для него даром. К тому же он только что заплатил гетману Богдану Микошинскому восемь тысяч золотых дукатов, взамен которых получил весьма расплывчатое обещание помощи, «ежели будет в ней нужда», и двух послов запорожских, коих он обязан был доставить ко двору цесаря – с непонятными полномочиями…. Так что ничего удивительного не было в том, что пан Лясота поначалу был весьма недоверчив и, как я понял, лишь ждал, когда вождь наш заговорит о деньгах. Но Наливайко искусно обходил эту тему. Он объявил, что готов встать под знамёна империи, что обязуется исполнять приказы командующего цесарскими войсками, что клянется действовать купно с иными войсками имперскими – в обмен прося лишь получения соответствующих случаю знаков, а именно – клейнод и штандартов цесарских. Пан Лясота был сим немало изумлён. И первым заговорил о деньгах, спрося у Наливайки, какую цену тот захочет за свою службу. Каково же было изумление и цесарского посла с его казначеем, и нас, многогрешных, когда Наливайка в ответ бросил: «Никакую». А затем, увидев наше изумление, добавил, ухмыльнувшись: «Кроме обычной платы в грош в день конному бойцу». Пан Лясота облегченно вздохнул, ибо, как я мог судить по его лицу, начал было уже думать, что сел говорить с умалишённым. Затем Наливайко добавил, что деньги для войска он готов получить по завершению кампании, после того, как выполнит те кондиции, которые ему выполнить надлежит. И спросил, куда именно ему направить своё войско – где бы оно было бы наиболее полезно.

Цесарский посол указал, что наибольшую пользу войско Наливайки может принести империи Римской в Молдавии, Бессарабии и Буджаке, а буде на то воинская удача – то и в Валахии и за Дунаем. Ежели казаки смогут принудить господаря молдавского Аарона выйти из турецких вассалов и оборотить мечи свои против Порты – то большего и ожидать не надо. Или разорить Килию – из которой снабжается войско турецкое в Семиградье, ныне осаждающее цесарские крепости по Дунаю. Наливайка ответствовал, что никакими уговорами склонить молдавского господаря к союзу христианских держав не удастся, понеже молдаване – людишки лживые и подлые, но единственно, что он может – это силою принудить Аарона к смене если не суверена, то, по крайней мере, стороны в идущей войне. Килию легкоконным казачьим войском не взять, но разорить Буджак – ему по силам. На том и порешили – на следующий день Лясота вернулся на Сечь, где, оставив своего казначея и взяв с собой посольство запорожское, ушел вверх по Днепру¸ на Чигирин – мы же, подарив войску запорожскому тысячу лошадей из тех, что взяли под Бендерами – двинулись на Брацлав.

– А почему не в турецкие пределы? – живо заинтересовался подскарбий мстиславский.

– А потому, пане Стасю, что для похода на Молдавию или, того больше, на дунайские крепости надобно иметь было порох и свинец для ружей и пистолей и ячмень с овсом да крупу для коней и казаков. А ничего этого у нас не было – был лишь рескрипт императорский о приёме на службу да два полковых штандарта цесарских. И мы на военном совете, на каком Наливайка собрал всю старшину своего войска – решили, что спервоначалу надо обратиться к старосте брацлавскому, Ежи Струсю, за помощью, буде же он откажет – потому что не обязан это делать – то собрать стации самотуж, своими руками.

В Брацлав мы прибыли в последний день Петрова поста. Наливайка, взяв с собой меня, полковника Шаулу и обозного пана Януша Гонсецкого, прибыл в замок – войско оставив на попечении полковников в миле от города. Не хотел он смущать брацлавское мещанство двумя тысячами головорезов…

Но пан Ежи Струсь не только отказался снабдить нас огнеприпасом и продовольствием для людей и коней – он рассмеялся в лицо Наливайке, прямо при нас, его старшине. «Стации? Банде разбойников? В набег на Килию? Знаю я вашу Килию, самый дальний турецкий бастион, до какого вы доберётесь – это шинок Исраэля из Ямполя, где твои, пане Северин, голодранцы пропьют и порох, и свинец, и ружья с саблями! Договор с цесарским послом? Да я тебе сто таких договоров покажу, и все на орлёной бумаге с печатями! А штандарты цесарские мне мои девки такие вышьют – сам цезарь Рудольф не отличит от подлинных!» Наливайко насупился, помолчал, подождал, пока пан Ежи до конца выговорится – а затем ответствовал ему вполголоса: «Что ж, я услышал тебя, староста. В войне Речи Посполитой с Оттоманской Портою ты решил принять руку турок. Это твой выбор, не смею тебя за это винить». Староста вмиг побледнел от таких слов. А Наливайко продолжил: «Мне нужно для войска моего две тысячи гарнцов крупы пшеничной, две тысячи четвериков овса для лошадей, сто пудов свинца и пятьсот пудов пороха для ружей и пистолей,