Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

имущества, а хлопот это лишение требовало немалых. Следовало уплатить девчонкам, устроить их судьбы, договориться, чтобы их не выбросили на улицу. Роза металась по нотариусам, учреждениям, конторам, адвокатам, старым знакомым; уходила с утра, появлялась под вечер, и все это время с Колей оставалась одна малпочка. И вот то ли на раненого повлияло постоянное отсутствие разумной Розы и постоянное присутствие влюбленной Малгожатки, то ли он понял, что дело его плохо, а только он рассказал влюбленному чертенку все. И про Шурочку, и про клумбу, и про свою тоску. Представляю, что стоило малпочке выслушать все это, но она и вправду уже любила, а это значит, что, как бы ей ни было больно, думала она о его боли. И так как он хотел, чтобы она привела Шурочку, бедная влюбленная обезьянка помчалась в дом мельничного владыки, отчаянно всхлипывая и шумно глотая слезы. А за нею устремилась и бабка Палашка.

Шурочка сидела под тремя замками, и добраться до нее Малгожатке не удалось. А вот пристенковской дурочке все удалось: проследив путь малпочки, она сделала совершенно правильный вывод и, не дожидаясь, чем там закончатся попытки польской девчонки, помчалась. Думаете, в полицию? Полиция никуда не денется, а сладость мщения присвоить может, и поэтому бабка заспешила в полутемный во всех отношениях трактир Афони Пуганова.

– Изот? – громко переспросил недолюбливающий шуструю старуху Афанасий. – Чего шепчешь? Нету его, покуда не приходил.

Великое дело – случай. Не в литературе – в самой что ни на есть суровой действительности. Настолько великое, что мне хочется с трепетом упоминать о нем, как о Его Величестве. И по воле Его Величества Случая в трактире тихо гулял Сеня Живоглот, запивая удачно провернутое дельце. И еще не настолько отяжелел, чтобы не заинтересоваться таинственным шепотком Палашки.

– Что крыса напищала?

Вопрос был отнюдь не праздным, если учесть специфику Сениной профессии. Афанасий это и учел, а поскольку был не только целовальником, но и по дешевке кое-что приобретал у лихого налетчика, то и весьма ценил его расположение.

– Не за тобой. Изота ищет, к нему и зашустрила. Велела, если разойдется по дороге, сказать, что в доме покойной Маруси Прибытковой он может кое с кем посчитаться, если поспешит.

– Ну что ж, скажи, коли велела, – зевнул Сеня. – Только не сразу. Пусть сперва выпьет человек, закусит…

Неизвестно, кто уведомил Изота о Коле, но достоверно известно, что, когда Изот с дружками вывалились из извозчичьей пролетки, их встретил знаменитый налетчик.

– Не советую, – сказал он, лихо сплюнув сквозь зубы.

– Да ты! Да мы! Да… – заорали воодушевленные молодцы.

– Не советую, – почти ласково повторил Сеня и изящно откинул полу пиджака: за ремень был засунут добрый шпалер. – Ты же умный племянник, Изот: ты же все можешь понять, когда тебе что-то не советуют.

Изот вместе с матерщиной погрузил свою компанию на извозчика и отбыл. А Сеня без стука вошел в дом.

– В Борискиной комнате есть второй выход, – сказал он перепуганной Малгожатке. – Забирай цыгана и сквози отсюда.

– Но Роза поехала за самим Оглоблиным…

– А Изот – за полицией, почему я должен смыться. Дура, спасай парня, пока есть полчаса в загашнике.

И тут подкатила Роза и сам Никита Антонович. Сеня смылся. Роза не отходила от доктора и только отмахивалась, когда малпочка пыталась что-то сказать. Пока Оглоблин мыл руки, пока в присутствии Розы осматривал Колю, Малгожатка с неистовым жаром молила Бога, чтобы полиция переломала ноги. От ужаса она даже не плакала, а только тряслась. А потом опустилась на колени.

– Малгожатка, горячей воды, – сказала Роза, выглянув из комнаты, где лежал Коля. – Что с тобой?

– Полиция… – лязгая зубами, прошептала малпочка. – Изот пошел за полицией…

– Задержи, – тоном Клеопатры приказала Роза.

– Как? Как я задержу?

– Не знаю. Умри, отдайся, подожги дом. Живо!

Получив ясный приказ и несколько расплывчатые пояснения, малпочка помчалась навстречу ожидаемой полиции, не представляя, как будет действовать. Когда женщиной движет ненависть, голова ее ясна, как морозный день, а планы нижутся легко, словно бусины; но если женщиной руководит любовь, желания заменяют мысли, нетерпение лишает ее логики, а страх за любимого толкает на безрассудство. Теперь припомните, что Коля был первой любовью чертенка, что до этого чертенок прошел не только огни и воды, но и привокзальные улицы, что, наконец, Малгожатка была полькой, и умножьте все сказанное выше на соответствующие коэффициенты.

Я долго не мог понять, почему так возилась полиция. Основные герои баррикад («зачинщики», как они официально именовались) давно уже были названы поименно. Запросы по исчезнувшим Прибыткову, Солдатову и Третьяку были разосланы по всей империи с приложением подробнейших словесных портретов. Все было известно досконально. Изот сообщил без задержки, а полиция проканителилась час, пока выехали. Рассказывавшие мне об этом сообщали факты, но не время: я сам расставил эти факты по минутам, чтобы они не натыкались друг на друга. И никак не мог понять, почему полиция действовала столь неторопливо, хотя получила известие о местонахождении государственного преступника вполне своевременно.

– Чудак-человек, а Сенька Живоглот? – спросил отец: он еще был жив, когда я поделился с ним своим недоумением.

Действительно, ведь Изот появился в участке не просто так. Он примчался чрезвычайно злым, поскольку Сеня лишил его возможности расправиться с цыганом, и, вероятно, очень горячился в полиции, поминая проклятого бандита с его шпалером. И подозреваю, что шпалер в его рассказе переместился из-за ремня в руку, а за спиною выросло трое вооруженных до зубов сподвижников, иначе Изот не мог оправдать собственной трусости. И врал, преувеличивая, а полиция вынуждена была принимать меры. И пока она стягивала эти меры, время шло своим чередом.

Вот почему Малгожата Замора, беспутная (и любимая!) дочь покойного сапожного мастера, бесценная его малпочка, в поисках полиции промчалась и через Успенку, и через Пристенье и встретила ее только на мосту: две пролетки с полицейскими, рысак с офицером и извозчик с Изотом со товарищи как раз выезжали из крепостного Пролома. Полиция двигалась навстречу, за спиной в беспамятстве лежал ее единственный, символ ее чистоты и надежды, а вчерашняя хозяйка и старшая подруга приказала умереть, отдаться или поджечь дом. Поджигать на мосту было нечего, отдаваться некому, и преданная обезьянка выбрала то, что еще можно было сделать. И без малейшего колебания бросилась через перила в реку прямо перед оскаленными мордами спешащих за Колей полицейских жеребцов.

– Спасите-е!..

Нет, она закричала не от ужаса, не в надежде, что ее и вправду спасут, она кричала с той же целью, с какой бросалась с моста: задержать полицию. Сколь возможно, ценою собственной