Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– И прекрасно. И прекрасно! – Он все совал и совал ей бумаги. – Я сделаю вас состоятельной женщиной. Собственный домик с дарственной – вот она, эта дарственная, я не такой забывчивый, как покойный пан, – плюс гарантированное участие в прибылях кабаре. Гарантия обеспечена будет юридически…
– И за все это?
– Два раза в неделю. Всего лишь. Я хочу не только одевать вас, но и раздевать…
– Это вашими вечно потными руками? Да ведь я разорюсь на мыле! – Роза вдруг вскочила. – Малгожатка! Тащи два ухвата для проводов господина Мочульского!
Через минуту Мочульский был уже на тихой, заросшей улице, а вдогонку еще слышался веселый хохот.
– Поплачешь! – крикнул он с опозданием. – Ты у меня поплачешь!
– Кто у тебя поплачет? – тихо спросили за спиной. Мочульский обернулся: перед ним стояла бабка Палашка.
– Кто поплачет? Розка? А с кем она?
– Пшла вон, ворона! – Мочульский брезгливо отстранился и заспешил вниз: за углом его поджидал наемный лихач.
А Палашка осталась. Судьба распорядилась весьма необдуманно, лишив ее здоровой конкуренции, и бабка, оказавшись единственной дурочкой на весь город, приобрела головокружение от безграничных возможностей. Если прежде она осаждала только Пристенье, то теперь шаталась и по Крепости, и по Успенке, предпочитая, впрочем, Успенку всем остальным маршрутам. Правда, поговаривали, что головокружение и не столь давно появившаяся кособокость у нее вовсе не от возможностей, а от хорошего удара неизвестным кулаком, но, однако, удар не мешал бабке шастать да высматривать. И она кружила по Успенке, все суживая и суживая круги у тихого домика, когда-то принадлежавшего Марусе Прибытковой, а теперь – Розе. И виноватой в этих хищных кругах оказалась Малгожатка, сама не зная о своей невольной вине.
Дело в том, что малпочка начала напевать, а если никто не видел, то и скакать на одной ножке. Ей пришлось отдаваться раньше, чем влюбляться, женщина вызрела в ней прежде девушки; это случается сплошь да рядом и обычно порождает горько циничных особ, презирающих мужчин для всех и себя – для себя. И Малгожатка шла по тому же пути, но, к счастью, не успела зайти далеко, потому что влюбилась. Влюбилась впервые в своей короткой жизни совершенно по-девчоночьи, несмотря на привокзальные улицы, мадам Переглядову и амплуа пажа в «Дилижансе». И начала петь, беспричинно грустить, хохотать, плакать и скакать на одной ножке. Что вы скажете, увидев девчонку, у которой смех переходит в слезы, а слезы высыхают от хохота? То, что я уже сказал, не так ли? А бабка Палашка кружила рядом и не только сказала себе то же самое, но и задала вопрос: а в кого же она влюбилась? И в поисках ответа начала сужать круги.
Господи, сколько же все-таки причин у следствия? Когда над этим начинаешь задумываться, руки опускаются, поскольку никогда и никто не в силах собрать в единый узел все нити, обусловившие то или иное событие. И возникает прямолинейность построения, элементарность сюжета, обедненность творческой фантазии автора, а на самом-то деле весь вопрос в том, сколько же причин у следствий. Ведь даже то, что Коля по характеру был застенчив и никому никогда не рассказывал о своей любви, – тоже одна из причин того, что случилось впоследствии.
Но пока рана его никак не желала затягиваться, хотя Курт Иванович извлек пулю и хорошо обработал дырку. Ночами цыган метался в жару, днем, обессиленный, приходил в себя, и старый фельдшер все настоятельнее требовал консультации самого Оглоблина.
– Никита Антонович – три средних медицинских головы, – сердито внушал он. – Ты умеешь считать? Тогда зови Оглоблина, потому что у меня только одна половина медицинской головы.
А Роза все не решалась, все колебалась; она не была знакома со знаменитым хирургом, а просить еще раз Петра Петровича считала неудобным. Малгожатка сердилась, настаивала, даже плакала. Роза все соображала, кто в Крепости может уговорить доктора осмотреть Колю при условии нарушения им служебного долга: недонесении в полицию о пулевом ранении. Циркуляр, обязывающий всех медицинских служителей, от профессора до сиделки, непременнейшим образом доносить в ближайший участок о раненых, подписанный генерал-адъютантом Опричниксом, был известен всему городу.
– Если ты не пригласишь Оглоблина, я сама пойду к нему! – Малгожатка уже стучала ножками.
– И возьмешь с него слово нарушить служебный долг? Нет, так не годится. Я должна найти способ, должна!
Помощь прибыла сама на пятирублевом лихаче, которого, правда, оставили за углом, поскольку подъезда к домику не было. Состояла эта помощь из синеглазой девушки и почтенной матроны чрезвычайно строгого вида.
– Меня зовут Ольгой Федоровной Олексиной, – волнуясь, отрекомендовалась синеглазая. – Это моя няня Евдокия Кирилловна.
– Прошу, – настороженно сказала Роза.
Малгожатка тоже смотрела недружелюбно, и возникла очень напряженная пауза, которую нарушила суровая Евдокия Кирилловна:
– В доме нет мужчин?
– Нет! – одновременно, поспешно и так испуганно воскликнули обе хозяйки, что всем стало ясно: где-то мужчина прячется.
– Прекрасно, – сказала нянечка, не желая ни о чем догадываться. – Пусть меня напоят чаем, а барышня все объяснит.
Малпочка, помирая от любопытства, увела Евдокию Кирилловну, а Оленька, покраснев, достала девять мелко исписанных листочков.
– Это письмо передал мне Петр Петрович. Когда вы ознакомитесь с ним – а мне необходимо, чтобы вы ознакомились! – вы поймете, почему я снова бросилась к господину Белобрыкову. Я хотела знать все о Сергее Петровиче, я была очень настойчива, и тогда он назвал ваше имя. Он сказал, что вы были вместе с Сергеем Петровичем на баррикаде…
Оля растерянно замолчала, потому что молчала хозяйка. Молчала враждебно, недоверчиво, и в малахитовых ее глазах появился змеиный блеск.
– Прочтите, – поспешно сказала Оля, протягивая письмо. – Я умоляю вас.
Роза внимательно и неспешно прочитала письмо. Аккуратно сложила, подошла к Оле и крепко поцеловала ее.
– Ты любишь Сергея?
– Да! – выпалила Оля, покраснев.
– А я люблю Бориса, – грустно улыбнулась Роза. – Мы с тобой любим братьев, и, значит, мы – сестры.
Теперь понятно, каким образом и по чьей просьбе появился у постели Коли Третьяка знаменитый прославльский хирург? Но ведь Оля тоже не могла сей секунд бежать к нему, брать слово, что он пренебрежет циркуляром, тормошить и требовать. Это все достоинства современные, завоеванные дамами в тяжкой борьбе за эмансипацию, а в те времена барышню прежде всего украшала скромность. Сначала необходимо было, дабы кто-то представил Олю Никите Антоновичу, отрекомендовал, кто она, откуда и является ли человеком, достойным всяческого доверия; лишь после этой процедуры можно было обращаться со столь деликатной просьбой. Оля взялась за дело со всем свойственным ей вдохновенным пылом, но требовалось время. И пока идет это время, я потяну еще за одну ниточку.
Как ни легко лишилась Роза
