Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
Расставшись с озадаченной Олей, Роза тут же отправилась в табор. Однако повидать вожака оказалось совсем не просто: цыганки в широченных цветастых юбках не желали ни о чем слушать, предлагая погадать, купить сережки, полечиться от сглазу, приобрести приворотное зелье и опять – погадать. И так продолжалось до той поры, пока Роза не заорала, перекрывая женский галдеж. Тогда цыганки вдруг разом умолкли, а из драного шатра вылез молодой цыган в красной косоворотке и шевровых щегольских сапожках.
– Зачем кричишь, женщина?
– Мне надо видеть старшего.
– Зачем тебе ром-баро?
– У меня к нему серьезное дело.
– Женские дела решают женщины.
Он собирался снова нырнуть в шатер, и Роза вынуждена была рискнуть. Сказала, понизив голос:
– Речь идет о жизни человека.
– Цыганам нет дела до людей.
– Но он цыган! – крикнула Роза. – Самый настоящий, из табора.
Молодой в косоворотке долго испытующе смотрел на нее. Потом сказал:
– Подожди здесь, женщина.
Ушел. Цыганки больше не интересовались ею: теперь мужчины отвечали за все дальнейшее. Но ждать пришлось недолго: молодой цыган откинул полог и жестом пригласил ее в шатер.
Ром-баро был сед, коренаст и медлителен. Молча пригласил Розу сесть напротив, долго разглядывая ее.
– Чья ты, красавица?
– В городе меня зовут Розой Треф. Я… Я танцую и тем зарабатываю себе на хлеб.
– У тебя есть возлюбленный?
– Да.
Цыгане были очень недоверчивы, и Роза старалась отвечать как можно проще и короче, чтобы пробиться сквозь это недоверие.
– Он кого-нибудь убил?
– Он защищал мою честь, и его ранили жандармы.
– С властями надо жить в мире.
– Но он цыган! – уже с отчаянием воскликнула Роза. – Если вы не укроете его, они повесят…
– Откуда цыган в городе? Ты что-то путаешь, красавица?
Роза, уже злясь и не скрывая этой злости, рассказала, как когда-то табор оставил на паперти Варваринской церкви умирающего мальчонку, как Монеиха выходила его, как он стал кузнецом…
– Его зовут Колей? – неожиданно спросил женский голос.
Роза живо обернулась: в глубине шатра сидела старая цыганка, посасывая давно погасшую трубку.
– Да. Коля Третьяк: он сам назвал себя.
Ром-баро и старуха заговорили по-цыгански, а Роза уже несмело улыбалась, расценив вопрос как воспоминание: она была уверена, что именно этот табор и оставил когда-то маленького Колю. «Может, он внук этой старухи?» – подумала она.
– Твои зеленые глаза сказали больше, чем твой язык, красавица, – усмехнулся вожак. – Мы знаем об этом случае, потому что знаем табор Третьяка, где с детьми приключилась хворь. Мы поверим тебе, но, если твой возлюбленный не заговорит на нашем языке, я сам отведу его в участок.
– Заговорит, – улыбнулась Роза, и слезы вдруг сами собой хлынули из глаз. Она не любила плакать и никогда на людях не плакала, но, видно, стали сдавать даже ее нервы. – И заговорит, и споет, и спляшет, только, ради бога, увезите его подальше!
Как ни сложно было Розе пробиться сквозь цыганскую многовековую недоверчивость, Оле было и сложнее, и труднее. И потому, что, по сути, она оставалась чужой в городе, и потому, что была куда наивнее и неопытнее, и потому, что ей надлежало организовать сам побег. Причем организовать так, чтобы разобиженная охранка не стала бы никого хватать в больнице. И единственным человеком, кому она могла довериться, оказался доктор Оглоблин.
– Цыгане – это весьма остроумный ход, – одобрил он, когда Оля откровенно рассказала как о том, что уже придумано, так и о том, чего никак не могла придумать. – А вашу задачу разделим пополам. Итак, вас страшит физическое исполнение и моральная ответственность за возможные последствия. Теперь считайте, что одной половины нет: моральную сторону я беру на себя.
– А циркуляр? А ваша расписка за Колю? И потом, кто-то ведь будет дежурить ночью? И их обвинят как сообщников.
– И прекрасно сделают! – улыбнулся Оглоблин. – В каждом учреждении непременно имеются господа, от которых следует избавляться, как от дурной болезни. Есть они и в Градской больнице, но случится так, что как раз они-то и будут дежурить в указанную вами ночь.
– Ура, Никита Антонович!
– Погодите радоваться, сначала попытаемся решить вторую половину. Наш бунтарь лежит в отдельной палате с зарешеченным окном. Под этим окном снаружи установлен круглосуточный жандармский пост. На ночь палату лично запирает переодетый охранник, который коротает время за столиком ночной сестры милосердия. Страдает изжогой и… И допустим, что в назначенный час он уснет, а сестру позовут к больному в дальнюю палату. Остается в эти десять-пятнадцать минут проникнуть в мужской корпус, выкрасть ключ, открыть дверь палаты, выпустить цыгана, вновь запереть палату, положить ключ на место и удрать, как Гаврош… Гаврош, я сказал? Гаврош!.. – Знаменитый хирург вскочил с легкостью корнета. – Едем, мадемуазель Олексина!
Через полчаса удивленная мадемуазель Олексина была представлена капитану Куропасову Ивану Андреевичу, находящемуся в долгосрочном отпуску по болезни, его супруге Вере Дмитриевне, а также детям Ане и Андрею. Встретили Олю как свою, поскольку влюбленная в ее пламенные филиппики Аня много и восторженно рассказывала о ней. Синеглазую крамольницу повели в гостиную, а доктор уединился с капитаном в тесном кабинетике.
– Как сын? – спросил Оглоблин. – Не разлюбил еще фокусы?
– Какое там! – вздохнул капитан. – С картами орудует, шельмец, почище столичного шулера. А уж в пальцах ловкость такую развил, что хоть в цирке его показывай. Поверите ли – за обедом на глазах у всего семейства часы у меня вынул!
– Замечательно! – сказал хирург. – Очень талантливый мальчуган. Очень!
Но вот, скажете, не удержался: приключения начались, «Пещера Лейхтвейса», а ведь все, поди, выглядело совсем не так. Все наверняка было очень просто, но, когда дело касается собственных дедов, мы почему-то теряем чувство меры и начинаются такие залихватские перестрелки, побеги, драки да погони, что диву даешься, когда же деды успевали ухаживать за нашими бабушками, справлять свадьбы да еще и детей заводить? Все это верно, когда речь идет о кино или беллетристике, и неверно, когда касается действительности, по той простой причине, что нет, не было и не может быть лучшего романиста, чем сама Жизнь. Я, к сожалению, не застал в живых деда, но бабушка, отец и даже какой-то древний его приятель много раз рассказывали мне об одной темной ночке…
По мужскому корпусу в ту ночь дежурила пожилая занудная сестра, которую дружно не любила вся больница, и даже охранник заскучал, увидев ее унылую физиономию. Он обычно проводил
