Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Ох, как давно прошло ее детство! Кеваватими – мать уже взрослых детей, женщина оленеводческого рода Соръёхан ёх.
Их семья, как и весь народ, многое претерпела в жизни, как, впрочем, и вся Россия, и народы, ее населяющие. Царя, говорят, уже нет на русской земле, царствуют все, кто пожелает: и белые, и красные, и желтые, и синие, может, и черные – поди их разбери! Но люди не разбирались: какое им дело до царей?
А как вольготно они жили когда-то на своей богатой зверем и рыбой земле! Пока не появились царские слуги и купцы… С той поры женщина даже шубу-ягушку соболиную или беличью не имела права себе сшить. Все меха шли в уплату ясака, за право жизни охотника в тайге.
Кеваватими любила шить беличьи да соболиные ягушки. Ее приданым от дяди был беличий сах. Мастерили сах-шубу вдвоем с младшей сестренкой. Белок с сестрами добывали сами. Часто она вспоминает о том минувшем времени, перед глазами стоит ее любимица, самая младшенькая – Тущаэвие.
– Сестра! Покажи мне, как рукав приладить к ягушке, – просила Тущаэвие, – ничего у меня не получается! Мех все время ложится не так, бугрится и мешает соединить швы! Сестры все куда-то сбежали!
Кеваватнэ тоже шьет, мечтая о будущем: о женихе, о счастье. Кто же ее сосватает? Увидев мучения сестрички, Кеваватнэ голосисто смеется: десятилетняя малышка всего-то не может правильно приладить мех. Шов у нее ровный, даже птичка так не пробежит по снегу, а вот игру меха еще не умеет увидеть.
– Сестричка моя, зачем ты ворсом навстречу шьешь рукав к шубе? Надо, чтобы шкурки гладенько по волне шерсти друг к дружке пришивались. Вот смотри! – И счастливая, веселая девушка учит Тущаэвие работать с мехом.
Кеваватнэ уже на выданье: скоро шестнадцать лет. Она с удовольствием показывает сестричке, чему научила ее дядина жена.
– Смотри, как ровно получилось! Теперь и не поймешь, с какого места мы рукав пришили. Ворсинка к ворсинке, гладенько и красиво. Вот теперь сразу видно: здесь приложила руку мастерица, – похвалила она малышку. – Пока я подол шубы соединю, ты можешь второй рукав самостоятельно пришить!
Через год после замужества Кеваватнэ с мужем ездили на оленьих упряжках в деревню, где она выросла. По обычаю – погостить у родных и получить подарки-отдарки[57]. Сестричка уже подросла, а главное – именно Тущаэвие смастерила для нее новую ягушку из черного неблюя. Черно-белый узор бегущего семиголового соболя – оберег, смастеренный Тущаэвие для сестры, – так ярко вырисовывался на фоне шубы – глаз не оторвать.
Меткий глаз Кеваватнэ приметил: дядя выделил для шубы всего одну шкурку неблюя, а все остальное собрано из небольших кусочков, остававшихся от шитья. Мастерица сладила из мелких кусков цельное ровное полотно для ягушки. Думала о сестре, скучала маленькая Тущаэвие – это видно было по ее изделию, мельчайшему орнаменту. Извилистый узор соболя бежал с лицевой и с нагрудной стороны ягушки-шубы: хотела, чтобы оберегала сестру богиня Калтащь. По подолу красовались узоры из оленьих рогов. Куда бы ни пошла Кеваватнэ, люди будут знать: она из оленеводческого рода Соръёхан ёх.
Сестра с трепетом надела сах. В новой шубе ей было до того тепло, что слезы набежали на глаза. Прижала сестричку к сердцу, и две другие прильнули к ней. Поплакали, порадовались. Раздала она всем – тетушке, сестрам – подарки дорогие: платки с длинными кистями, что обменяли на меха у купцов, да парчовые ткани. Ланвошнэ не скупилась на такие вещи: в них для нее не было цены. Позже, через несколько лет, Кеваватими еще раз удалось съездить на родину, но сестричку уже продали замуж. Не увиделись.
Ланвошнэ
В прошлую зиму Кунаватнэ забеременела. Все ждали наследника – сына для Щеман ики. Да и муж был в ожидании. Но во время каслания к Уральским горам, на переходе горной речки, Кунаватнэ не убереглась. Переходила ледяную речку босиком, обувь – нюки ваи[58] – сняла, все равно намокают моментально.
А вот привыкшая к холодным горным рекам старая Ланвошнэ словно не замечала, что ее ноги в ледяной воде. Вместе с мужчинами перегоняла оленей, потом на руках переносила маленьких оленят через речки. Ледяная вода омывала ее старые ноги, она, как другие женщины, даже на нарты не вставала. Жалко ей было то ли нарты, то ли оленей.
Кунаватнэ вся в горячке продолжала путь в аргише. Тело ее то покрывалось холодным потом, то горело, словно ее вместо дров подбрасывали в горящий очаг. Кеваватими видела мучения невестки, могла бы дать медвежий жир, подлечить простуду, но только ворчала на беременную:
– Не по снегу переходим, по воде! Всю жизнь так было, никто не жаловался. Никто от холодной воды не болел, только моя непутевая невестка ее боится.
Ланвошнэ спасала оленят далеко от нарт Кеваватими, потому не слышала дурные слова своей снохи. Даже если бы услышала, аргиш ради одного человека не остановить.
Олени почуяли простор и быстро двигались к пастбищам: им нужен ягель, свежая зелень.
Не добравшись еще до пастбища, Кунаватнэ родила в пути девочку, очень слабенькую. Кеваватими, раздосадованная, что невестка родила не наследника, только ворчала. Наутро, не успела молоденькая роженица ничего сообразить, двинулись в путь. По прибытии на летнюю стоянку хозяйкой у очага осталась сама Кеваватими, не допускала невестку к котлам, и ела девочка-мать с общего стола, что перепадало. Через несколько дней Богиня матерей забрала молочную девочку, передав духу Хинь ики в мир мертвых.
Схоронили малышку под лиственницей в крохотной колыбельке, что наскоро смастерил сам отец, Щеман ики. Некогда было скорбеть, плакать: олени рвались вперед. Кунаватнэ все еще была слаба. В постоянном кочевье даже сама не заметила утраты. Олени, горные речки, озера, бесконечно холодные горы, как в тумане, промелькнули в течение двух месяцев напряженного, тяжелого каслания. В июне, когда остановились на горном пастбище, обнаружила: пусто не только в животе, но и в душе. Муж ее, Щеман ики, был старше почти на пять лет и многое понимал. Понимал и состояние молоденькой жены. Он жалел ее. С ночного дежурства приходил с охапкой хвороста, чтобы у
