Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Накрыв столик, Кунаватнэние подняла черный от копоти чайник с выгнутым носиком и налила чаговый напиток в чашки. Поверх отливающей копотью открытого огня внутри посуды можно было увидеть красивую желтую медь. Если в чуме было мало людей, настаивали чагу, а когда вся семья была в сборе или приезжали гости, заваривали черный плиточный чай. Сейчас же объемный чайник стоял в стороне от очага.
Кеваватими села на свое хозяйское место и начала с удовольствием наливать настой чаги из чашки в большое блюдце. Держа его двумя пальцами за края, звучно потянула напиток. Скоро будет светать, а двум женщинам после чая еще долго предстоит работать в ожидании мужчин.
Пока чаевничали, свекровь уже оттаяла – мирно поучала невестку:
– Спать целыми днями только лентяйка себе позволит!
Хотя точно знала, что Кунаватнэние не относилась к разряду ленивиц. Кеваватими уже сожалела, что подняла руку на невестку, сгоряча, наверное, от усталости рука не послушалась сердца.
– Я, когда молодая была, ослушаться не смела своей свекрови, что скажет, то и делала. Завтра русские приедут, веревки попросят. А где они у нас?
Кеваватими немного приврала. Ее свекровь никогда не изводила сноху. Ланвошнэ была очень доброй, на пороки людей никогда не обращала внимания. Для нее важнее всего были олени: вот кого безумно любила бабушка Щемана.
До того как Кеваватими засватали в семью рода Соръёхан ёх, она росла у дяди. Совсем маленькой девчонкой осталась круглой сиротой. Родители ушли одновременно: их приняла глубоководная малая Обь во время летней ловли осетров. Маленькая калданка перевернулась в родовом водоразделе. Родители ее всегда ставили ловушки для рыбы – сухпол. В тот день улов был богатым: они привязали семь осетров вокруг калданки. От большого количества живых рыбин, что хотели двигаться по собственному желанию, и перевернулась шаткая лодчонка. Дети остались сиротами. Семь маленьких беспомощных сестричек.
Всех племянниц забрал дядя. Он приучал их к труду, его жена научила девочек всякому рукоделию и домашнему хозяйству. Умели они все: и ягушку смастерить, и рыбу ловить, и зверя добыть, и воду и дрова заготовить, и циновки плести, и по дому помочь.
Девочки с малых лет выделывали жесткие шкуры, умея смягчать их до шелковистого состояния, чтобы шить из них меховую одежду. На досуге девочки мастерили берестяные туески. В низенькой, прокопченной от дыма чувала избушке кроме семи племянниц у дяди росли и свои пятеро детей. В избе всегда был порядок, каждая вещичка знала свое место, как и все домочадцы, проживавшие в крохотном помещении.
От трудолюбивых племянниц в хозяйстве дяди всегда была польза. Одежду, обувь сиротки шили себе сами.
Дядя не обделил их и приданым: все, что сумели добыть, сшить, изготовить, досталось им. Невесты в этой семье были на зависть. Работящих, трудолюбивых девушек в округе было много, но красавицы с длинными косами умели справляться со всякой работой: и мужской, и женской. Научив всему, поставив на ноги, дядя выгодно продал их замуж. Неутомимые в работе девушки достались женихам из оленеводческих семей. Две младшенькие – мастерицы на все руки – сумели даже выйти замуж по любви: одна жила в соседнем горте, другая – в родной деревне.
* * *
Любила ли Кеваватими мужа Унтон ики – никто не знал. Сохранилась лишь ее песня:
Нет счастья в богатой оленем земле,
Нет радости от тысячного стада оленей.
Каслала[56] вслед за стадом по сырой тундре в промокших насквозь кисах,
Каслала вслед за оленем под промозглым дождем
в промокшей насквозь весенней ягушке.
Камни до небес на Урале мы не объезжали,
Узкими тропами олени напрямую рвались к летовке.
Аргиш мой над горной быстрой рекой
вслед за стадом к летнему стану стремился,
К зеленой сочной траве среди гор.
Шла с зарею за водой я к быстрой речке,
Слезы сами лились в прозрачную воду.
Лучше бы продали меня рыбаку на Оби,
Род Соръёхан ёх обошелся бы и без меня.
В супружеской жизни, что соседи подмечали со стороны, Кеваватими всегда была спокойной, к мужу обращалась уважительно, в доме никогда не было ссор. Спокойствие, тишь да гладь: никто не слышал семейных разборок через оленьи шкуры – покрышки чума.
Во времена ее жизни редко женщине могла свалиться с небес любовь, это чувство могла познать только очень смелая девушка. Засватали, купили – и это уже было счастьем. Многих девушек из-за нерадивости, а может, за леность даже не сватали. Женщина с лицом, прикрытым платком, была товаром безмолвным.
К свекрови Кеваватими относилась почтительно. Хозяйкой была нерасточительной, умелой, главное – на все руки мастерица.
Девушке, выросшей в рыбацкой деревне, было нелегко привыкнуть к тяжестям кочевой жизни. Кеваватими, видимо, переломила себя, привыкнув неукоснительно слушаться своего дядю еще в детстве, и в новой для нее семье сумела все проблемы держать в себе.
Ей повезло: она попала в мягкие руки Ланвошнэ. Свекровь не неволила ее, лишь бы женские дела по хозяйству вовремя выполнялись. Взамен получала красивые оленьи шкурки-неблюи на ягушки, оленьи лапы на добротную обувь. Кеваватими могла позволить себе купить богатые украшения и многое другое. А вот оленей ей никто не доверял. Да и хозяйство полностью принадлежало Ланвошнэ. Кеваватими оставалась, как и Кунаватнэние, снохой без особых прав. Кеваватими хотя бы принадлежал очаг, сам чум, а это уже много. У Кунаватнэние и того не было.
Детей Кеваватими держала в крепких, каменных руках. Даже в имени ее звучало Кев – «камень», от названия Уральских гор. Она рвалась во всем быть достойной своей свекрови Ланвошнэ. Только до нее Кеваватими было все же далеко. Ланвошнэ была мягкой с людьми, слухи о ее доброте разносились по окраинам тундры и тайги.
Кеваватими, хоть и слыла жесткой, любила своих
