Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Науськиваете? – насмешливо осведомился третий герой Прославля, Бориска Прибытков, никогда не принимавший участия в коллективных потасовках из принципиальных соображений. – Ату его, ату? Очень барственно, знаете.
– Да оставьте! – с неудовольствием отмахнулся Белобрыков. – Это есть вид спорта, здоровое народное увлечение.
– А вам известно, как оценивает это народное увлечение самый авторитетный мастер Успенки Данила Прохорович Самохлёбов? «Кто много дерется, тот смирно живет» – вот каков его афоризм. Не предполагал, что аристократ, волонтер, социалист и эстет Белобрыков разделяет эту точку зрения.
– Перестаньте, Прибытков, наконец. Право, это уж и не скепсис, а старческое…
Сергей Петрович замолчал, потому что вдруг рухнул Коля Третьяк. Теппо с несвойственной ему порывистостью встал со скамьи судей и, раскидывая еще ничего не успевших сообразить бойцов, ринулся к упавшему. И волонтер, соскочив с расписных пятирублевых санок, бросился в самую гущу, умело и не без щегольства раздавая хуки и апперкоты тем, кто еще находился во власти боевой инерции. И даже скептик, гордец и принципиальный одиночка Прибытков не выдержал и тоже кинулся следом. Втроем они расшвыряли дерущихся, утихомирили азартных, расчистили проход и отнесли потерявшего сознание Колю к извозчику. И тогда стало очень тихо: замерли кулачные бойцы, изо всех сил сдерживая бурное дыхание; окаменели судьи, пытаясь сообразить, как это могло случиться; примолкли шумные болельщики вокруг и даже далекие зрительницы Крепости. И все молча глядели на окровавленную голову Коли Третьяка.
– Гирькой, – сказал Прибытков. – Гирька на ремешке – оружие приказчиков. Било Пристенье, Степа.
– Так, – уронил финн. – Гони.
– Я с ним! – звонко выкрикнул в тишине девичий голос.
Из кучи пристенковских болельщиков, решительно вырвав руку из лап пронзительно цепкой старухи, выбежала полненькая, румяная и прехорошенькая девица в нарядной шубке. Прыгнула в санки, приподняла Колю, уселась и положила его окровавленную голову на свои колени.
Прилюдно!
Ахнуло Пристенье, заулыбалась Успенка, зааплодировала Крепость, а с судейской скамьи вскочил – да-да, не поднялся степенно и чинно, а именно что вскочил! – владелец всех мукомольных мощностей города Прославля Иван Матвеевич Круглов.
– Александра! – грозно закричал он. – Шурка! Вернись сей секунд!
Какое там! Только снег взвихрился за санями, что мчал застоявшийся рысак в Крепость.
Зрительницам с крепостной стены было отлично все видно, и поэтому многие спустились и поспешили к Пролому, чтобы в непосредственной близи и собственными глазами узреть и двух героев города (одного окровавленного и бездыханного, ах!..) одновременно, и отчаянную девочку с Пристенья, не побоявшуюся на глазах у всего Прославля удрать с тяжко раненным красавцем-цыганом. Тут было от чего всполошиться, куда поспешить и на что посмотреть даже барышням, но Сергей Петрович заметил только стройную девушку с большой беличьей муфтой: в начале подъема на Благовещенской, когда рысак пошел шагом. Заметил ее очень серьезные и очень синие глаза еще до того, как она громко воскликнула:
– Белобрыков, я сомневалась, но теперь я горжусь вами. Да, горжусь, знайте это!
– Кто такая? – оторопело спросил волонтер.
– С муфтой? – Шурочка Круглова на миг оглянулась. – Ольга, что ли.
Сергей Петрович и Шурочка доставили обеспамятевшего Колю в Градскую больницу, в связи с чем о происшествии узнала полиция. Узнала официально, так как неофициально уже была осведомлена о нападении на кузнеца во время разрешенного народного развлечения, и выслала следователя на место происшествия. Но пока высылала да пока следователь добирался, там уж никого не оказалось, и следователь обнаружил лишь кровь на утоптанном снегу. Однако принадлежала ли та кровь пострадавшему или являлась естественным следствием разрешенного народного развлечения, установить с достоверностью не удалось.
Теппо Раасеккола и Бориска Прибытков тоже ничего не смогли установить. Они провели расследование тут же, по горячим следам, призвав на помощь судей и подвергнув всех участников крещенского побоища тщательному обыску и придирчивому допросу. Однако никто не видел, кто, как и когда ударил Колю запретным орудием, а самого орудия – гирьки на ремешке – так нигде и не нашли. И дело это заглохло, тем более что через трое суток Сергей Петрович доставил абсолютно здорового Колю домой, к великой радости Успенки.
Шурочка вернулась в отцовский дом еще к вечеру того дня, когда сгоряча и всенародно призналась в своих симпатиях. За это время она успокоилась, все осознала, пришла в ужас и явилась с повинной вся в слезах, что, впрочем, не помешало отцу оттаскать ее за волосы по всем залам и комнатам. Коля ничего не знал о выволочке, но все знал о подвиге, и сердце его переполнилось любовью и счастьем. А вот Сергей Петрович потерял покой и сон, пытаясь найти общих знакомых и быть представленным стройной девушке с очень серьезными и очень синими глазами.
Никто – ни Крепость, ни Успенка, ни Пристенье – пока еще не знал и даже не догадывался, что этот неоконченный крещенский бой был последним в истории города Прославля. Не потому, разумеется, что едва не пристукнули какого-то цыгана – мало ли их, цыган этих, пристукивают? – а потому, что наступал новый этап: двадцатый век именно с этого года превратился в принципиально иную эпоху. Новое время рождает новые песни, и очень скоро Прославль запел не о несчастье старого бура из Трансвааля, а о своих бедах и горестях:
Мы пред врагом не спустили
Гордый Андреевский флаг:
Сами взорвали «Корейца»,
Нами потоплен «Варяг»…
Но я опять хочу отмотать события назад, как ленту в кинематографе. Я должен вернуться на крещенский лед в то время, когда Теппо, Прибытков, судьи и другие заинтересованные лица проводили дознание и обыск собственными силами. Активнее всех были Раасеккола и Бориска: один во что бы то ни стало хотел разыскать мерзавца, покушавшегося на жизнь друга, второй – искренне возмущен подлостью, с какой нанесен был удар, лишь чудом не оказавшийся смертельным. Поэтому они старались больше всех, все время советовались друг с другом, сообща размышляли и сообща устали. А когда опомнились и поняли, что и им пора уходить с опустевшего льда – задолго до прибытия полицейского следователя, – рядом оказалась только тихая и застенчивая Борискина матушка Маруся Прибыткова, которая, запинаясь, и пригласила дорогого соседа отужинать.
– Вот это исключительно своевременно, майне либер муттер. – Бориска был всего на семнадцать лет младше собственной матери, мучительно стеснялся ее прошлого и усвоил в разговорах с нею тон покровительственный и слегка насмешливый. – Идемте к нам, Степа, муттер печет изумительные пироги.
Так за одним столом встретились два застенчивых человека; и если бы в тот
