Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
Но ведь начал-то я с рассказа о традиционной крещенской драке. И хотя не стремлюсь я ни к сюжету, ни даже к последовательности, я не могу не продолжить истории о последнем кулачном побоище между Успенкой и Пристеньем на глазах любителей (а любительниц – в особенности) из самой Крепости. Первую ледовую битву нового столетия испортил, если помните, Бориска Прибытков своим нырянием из проруби в прорубь в красных кальсонах, после чего стороны тузили друг друга в некотором изумлении без должного азарта и даже как бы и без удовольствия. Второе Крещение совпало с триумфом бурского волонтера Сергея Петровича, третье скисло еще по какой-то причине, и застоявшиеся бойцы точили кулаки… можно так сказать? а что с ними делают, готовясь к бою? смазывают, что ли? в ожидании очередного Крещения, моля Бога, чтоб хоть на этот раз никто не помешал подраться от души.
Все было как и тысячу лет назад. Святые отцы поколдовали у проруби, окропили начальство и окрестности и удалились с должной степенностью; успенский дурачок Филя Кубырь бултыхнулся в привычную купель, выскочил на лед и, вереща на все жертвенные рубли, побежал в свою баньку; публика поулюлюкала, посмеялась, и стенка начала медленно сближаться со стенкой, выталкивая вперед застрельщиков, чтобы взъяриться и довести себя до кондиционной злости, пока подойдут и рассядутся важные и невозмутимые выборные судьи.
– Эй, смазные рожи, кто кулака спрашивал?
– Эй, синебрюхие, когда последний раз у Бога прощенья просили?
– Бей своих, Пристенье, – чужие бояться будут!
– Будет вам сегодня, успенцы, пирог во весь бок!
Это начало, запев: в нем обычно пробовали силы свеженькие, впервые вышедшие на крещенский лед. Опытные ждали, когда же начнут злиться, а именитые бойцы в перебранках участия вообще не принимали. Негромко пересмеивались друг с другом и ждали своего часа. А горлохваты тем временем продолжали накалять атмосферу:
– Ух, и пришла мне охота съездить в Харьковскую губернию, в город Рыльск, в Мордасовский уезд!
– Сальну рожу растворожу, зубы на зубы помножу!
– Сам из рубахи вылезу, а тебя из порток вытряхну!
– Я свищу да верещу, а обиды не спущу!
– Наткнись, Успенка, на мой кулак рылом!
– Бей, но гляди, что ждет впереди! Да держись за небось, покуда не сорвалось!
– Говорят, ваши только летом да на печи со страху не дрожат?
– Братцы, чем зря ругаться, не лучше ли подраться?
Так и шел пустой этот перебрех («Ну что за праздник и без дразников?» – как говаривали на Успенке), покуда не появлялись судьи. Не обращая внимания на зубоскалов, гомон, хохот и выкрики – матерщина воспрещалась категорически под страхом дисквалификации до конца жизни! – степенно кланялись друг другу, неторопливо, чинно жали руки и усаживались на скамьи, которые подтаскивали старательные парнишки. Усмехались в бороды, шутили, поглядывали на бойцов, поскольку и сами бывали когда-то и драчунами, и брехунами.
– Как жизнь на Успенке, господа мастера?
– Говорят, кто много дерется, тот смирно живет.
– Твоя правда, Данила Прохорыч.
– А я уж и не драться – мне бы судить да мировую запить.
– Хитер ты, Степан Фролович.
– Хитер бобер, да шуба его подвела…
– Ну, господа судьи, не застыли бы бойцы на холоду?
– С Богом, Пристенье!
– В добрый час, Успенка!
– Ломи-и!..
– Не выдавай!..
И шла Успенка на Пристенье, а Пристенье на Успенку, заранее, еще во время переругивания, для чего, собственно, таковое и было заведено, подбирая себе соперников по силам и злости. Били, не шутили, вполне серьезно били да и целили куда следует, но в этой схватке, как правило, не было ни злобы, ни ненависти. Были азарт, спортивная злость, упорство и та лихость, за которую так любили прославчане эту битву на льду. Молодецкая удаль людей бесхитростных, отходчивых, выходивших на бой без камня за пазухой и без желания мстить, но самолюбиво – хоть морда в крови, да сам не побит! – не уступавших ни шагу. В схватке можно и нужно было помогать товарищу, коли ему приходилось туго, но помогать открыто, взяв на себя его противника и тем самым давая ему возможность либо передохнуть, либо сменить врага по силенкам. Если же кто нарушал эти неписаные рыцарские правила, нападал на неприятеля при численном превосходстве (все на одного!) или бил сзади, над дерущимися вырастал молчаливый Теппо Раасеккола, и бойцы обмирали:
– Братцы, Степа кого-то заприметил…
– Погоди, Пристенье, отмахиваться, дай судье пройти!..
В этот раз, однако, Теппо долго сидел без дела: обе стороны бились упорно, жестоко, кроваво, но – в рамках правил. Даже друг дружку, случалось, останавливали:
– Пособи, Успенка, Федьку вытащить, уже потом додеремся!
Вытаскивали павшего Федьку, передавали добровольным санитаркам, а потом возвращались – и додирались. Но, несмотря на славное начало, несмотря на рыцарство соперников, восторг зрителей и одобрение судей, тот годок, то Крещение не обошлось без неожиданного, чрезвычайного даже для таких молодецких состязаний происшествия. Настолько дикого, настолько необычного, что оно потребовало не просто немедленного прекращения битвы, но и вмешательства полиции. В первый и последний раз: больше Успенка и Пристенье никогда уже не выходили на крещенский лед.
Признанным вожаком успенских кулачных бойцов был Коля Третьяк – краса и гордость Успенки, предмет воздыхания бессчетного числа как девиц, так и вдовиц с молодицами. Сильный, удачливый, веселый, работящий парень, державшийся ровно и приветливо со всеми, преданно – с Успенкой, независимо – с Крепостью, почему все его и любили, даже Пристенье. Известно было (бабка Монеиха расстаралась) о столкновении Коли с Изотом-племянником при заклании кабана, но в той крещенской схватке Изот не участвовал, а Коля привычно и азартно вел своих в бой, и пристенковцы приседали (если не падали) от его ударов.
– Молодец, Коля! – подбадривал бывший студент и волонтер Сергей Петрович, демократично наблюдавший
