Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– У меня в доме? Очень мило! – Роза Треф звонко расхохоталась. – Пожалуйста, хоть выверните его наизнанку. Только, господин ротмистр, что об этом подумают у его высокопревосходительства? А сам господин полицмейстер? Я уж не говорю о моем покровителе пане Вонмерзком: он такой вспыльчивый… Нет-нет, я понимаю, что вы всего лишь исполняете свой долг, но ведь у меня в доме полно девочек. А они так невоздержанны на язычок…
– Что вы, мадемуазель, – кисло улыбнулся офицер. – Обыск в вашем доме? Это даже не смешно.
– Это скорее плачевно.
– Честь имею, – сказал ротмистр. – Ну что, морды? За мной! Ловить, хватать, чесать и прочесывать!
Роза обождала, пока он не увел подальше распаренных беготней подручных, и заперла все двери. Неторопливо, посмотревшись во все зеркала, прошла в гостиную, в углу которой стоял бледный юноша в маске с черными, прилипшими к мокрому лбу кудрями. В руке он держал «смит-вессон».
– Неужели пронесло?
Роза молча подошла вплотную, сняла маску, отбросила ее, положила руки ему на плечи, и ноздри ее затрепетали.
– Ты пахнешь порохом, отвагой и безумством. Хотела бы я увидеть женщину, которая способна устоять перед таким букетом!
И поцеловала в запекшиеся, почерневшие губы. А потом, когда он – все еще в пороховой гари, в поту и засохшей крови – утомленно раскинулся на взбитых, как сливки, простынях, вздохнула, и в ее вздохе впервые прозвучали умоляющие нотки:
– Мой герой, пожалуйста, не нападай больше на золотые кареты. Если тебе понадобятся деньги – только прикажи.
– Деньги мне не нужны. Деньги нужны организации.
– Я достану их даже для организации, если ты прикажешь.
– Олл райт! – Он усмехнулся. – Я вздремну часа три, а ты за это время придумаешь, как мне проще всего оказаться сегодня дома.
Вот так Роза полюбила раз и навсегда и, бессчетно отдаваясь за деньги или по соображениям, никогда не изменяла этой святой для нее любви. Увы, женщины столь же прекрасны, сколь и непоследовательны, и, может быть, прекрасны именно потому, что пути их неисповедимы, как пути самой Судьбы.
Странно, а только ни Пристенье, ни тем паче Успенка по поводу налета среди бела дня, стрельбы, беготни и таинственного исчезновения как денег, так и бомбометателей особо не шебуршились. Ну, поговорили, повздыхали, поахали, поцокали языками, покачали головами и забыли об этом. Правда, знаменитый налетчик Сеня Живоглот вздыхал глубже прочих:
– Какой кусманчик оторвали эти дилетанты!
А вот Крепость жила этими воспоминаниями куда дольше. Но совсем не потому, что все произошло на ее территории, а потому, что к тому времени Крепость как-то сама собой обзавелась множеством критически мыслящих молодых людей и молодых особ. Они оценили не сам факт налета, не взбалмошную пальбу и даже не ограбление как таковое: они восприняли дерзость свершившегося, усмотрев в этом вызов всей монархии в целом, от караульного офицера с шишкой на голове до государя императора.
– Нет, но каков демарш!
– Какой блистательный тур де форс!
– Это не тур де форс, это пуэн д'онёр, если угодно.
– А сколько в этом бравады! Господа блюстители порядка выглядят дряхлыми старцами рядом с этой отчаянной дерзостью.
– Безумству храбрых поем мы славу!
– Это акция людей смелых и благородных, – ораторствовала Оленька из Москвы, что ли. – Это пощечина самодержавию, господа!
– Если это не просто грабеж, – улыбался Сергей Петрович, в ажиотаже свершившегося не упустивший случая быть представленным. – Подобное безрассудство свойственно либо анархистам, либо эсеровским боевикам.
– Вам, Сергей Петрович, безрассудство, конечно же, несвойственно, – тотчас подхватила Оленька. – Вы израсходовали все его запасы в отряде генерала Девета, не так ли? Тогда не судите истинных героев!
Волонтеру оставалось лишь развести руками, но все же он был счастлив, что неизвестный авантюрист дал ему возможность бывать в обществе прекрасной максималистки с синими глазами. А она почему-то особенно часто шпыняла именно его, и он безропотно терпел и радовался, что оказывается объектом ее иронии или сарказма. Как мало (и как много!) нам нужно, когда приходит наш час: воистину любовь не терпит обыкновенности!
Вскоре подступили иные интересы. Японцы били неповоротливого и нерешительного Куропаткина так, что летели перья, просьбы о подмоге и длинные списки убитых, раненых и пропавших без вести. Госпиталей в Прославле, правда, не разворачивали, но все чаще на улицах города начали появляться безногие, безрукие, слепые, глухие, немые – одним словом, повоевавшие. Война, гремевшая где-то на далекой окраине, уже давала ощутимую отдачу.
Шло последнее лето совместной робинзонады Бориски Прибыткова и Фили Кубаря, но никто еще не знал, что оно для них – последнее. Филя, как обычно, торжественно помолясь, всенародно объявил о своем страстном желании посетить киевские святые места и сбежал в пещерку на берегу. Ловили раков и рыбу, собирали ягоды, травы, грибы и коренья; Филя промышлял птиц, а Бориска в это лето что-то зачастил в город. Но, несмотря на ночные отлучки, друзьям было хорошо, как всегда, хотя Филя не мог не заметить, насколько вдруг повзрослел его Робинзон, насколько он стал задумчив и какая мужская складочка появилась меж его бровей.
– Не кручинься, Бориска! – С круглого лица Кубаря никогда не сходила добрая детская улыбка. – Что нужно человеку, кроме верного дружка? Тишь, да ветерок, да ушицы котелок…
Странное дело, но после удара гирькой и пребывания в больнице Коля Третьяк утратил покой и сон. Он по-прежнему ковал свое железо, но, во-первых, ковал как-то не так, а во-вторых, все время блаженно улыбался. Приемная матушка его, многоопытная бабка Монеиха, понаблюдав, повздыхала и как-то осторожненько повела разговор, что не худо бы де Коле развлечься и заглянуть к мадам Переглядовой. Но Коля только улыбнулся в ответ на этот намек и исчез из дому в ту же ночь. «Слава те господи!» – обрадовалась бабка Монеиха, решив, что приемный ее сынок внял совету и голосу плоти. Но Коля явился под утро весь в волдырях от крапивы и с еще более безумными глазами.
– Не вышла, – сокрушенно поведал он Теппо Раасекколе. – Четыре часа в крапиве соловьем надрывался, а она и в окошко не выглянула.
Выглянула Шурочка потом, дня через три, что ли. И выглянула, и вышла, но дело не в этом. Дело в том, что в городе Прославле что-то как-то менялось – сам воздух, что ли. Что-то носилось в нем тревожное и обещающее, а что именно – никто тогда не понимал. Это мы с вами – умные, мы знаем, что носилось: новая эпоха. Новая эпоха медленно, но уже неудержимо вливалась в полноводную историю города Прославля, а ее все еще
