Мои друзья - Хишам Матар

подозревал тогда, что отлично изучу эту часть города, что проведу бессчетное число вечеров с автором того мистического рассказа, выпивая в его любимом баре «Френч Хауз» на Дин-стрит, где – в первый год Хосама в Лондоне – он познакомился с великим художником Фрэнсисом Бэконом. Поэтому для меня Хосам, хотя и был всего на шесть лет старше, словно принадлежал другому времени – ливиец, который написал один из лучших из прочитанных мною сборников рассказов, он загадочным образом был связан с Лондоном и особенно с Сохо. Он рассказывал свою собственную историю этого района, и байки его были не менее увлекательны, хотя весьма сомнительны. Он утверждал, например, что Карл Маркс, который, как известно, жил в доме номер 30 по Дин-стрит, вел тайную жизнь на параллельной Фрит-стрит, где содержал любовницу, и что большую часть тех дней, что немецкий философ якобы в поте лица корпел в библиотеке в Блумсбери, сочиняя свои теории, он на самом деле провел совсем в другом месте. Когда я спросил Хосама об источнике сведений, тот ответил: «Мне рассказал профессор из Тринити-колледжа».

– Но это было где-нибудь написано?

– Нет, но в некоторых слухах есть доля правды; я хочу сказать, это ведь вполне вероятно, что человек, так озабоченный поисками альтернативной организации общества и экономики, должен бы иметь заодно альтернативную личную жизнь? Ну и потом, мне это нравится. Нравится представлять, как он снует туда-сюда между двумя реальностями. И в любом случае, разве его проза не намекает на это? Не в том смысле, что она откровенно двулична, но эти бесконечные отступления, перескакивания с одного на другое…

Не читав Маркса, я не знал, что он имеет в виду. Но я читал Джозефа Конрада, и очень внимательно. Так что гораздо больше меня заинтересовало, когда однажды, идя по Бик-стрит, Хосам сказал:

– Я тебе этого еще не показывал? – и нырнул в узкий переулок, шириной не больше человеческого роста.

Закоулок носил неподходящее название Кингли-стрит.

– Здесь, – сказал он и перешел на другую сторону. – Нет, здесь, да, точно, однажды ночью в очень поздний час Джозеф Конрад, решивший, что его преследует русский шпион, вытащил перочинный нож и спрятался, поджидая. Едва показался его преследователь, Конрад скользнул ему за спину и перерезал горло.

История была настолько неправдоподобной, что не заслуживала никакого внимания, но больше всего я запомнил странное возбуждение, охватившее тогда Хосама.

– Наверное, именно потому, – продолжал он, – вскоре Конрад, несмотря на великое множество лондонских друзей и безмерные литературные амбиции, переехал в деревню, где он в любой момент мог выглянуть в окно и издалека заметить приближение врага.

В двери номера повернулся ключ, вошел Мустафа с кофе и сэндвичами. Мы позавтракали стоя, потом выпили кофе и выкурили по сигарете прямо в окно. Примерили перед зеркалом балаклавы. Даже я сам себя не узнал. Я затолкал маску в задний карман джинсов, половина ее торчала наружу. Мустафа последовал моему примеру. Вот так мы и вышли на улицу.

Перешли Шафтсбери-авеню прямо на красный. Водители сигналили, а мы только смеялись. Приветствовали совершенно незнакомых людей: «Доброе утро, сэр. И вам доброе утро, мэм». И неважно, что почти никто не обращал на нас внимания. Мы готовились к важным свершениям. Апрельское небо, голубое, безоблачное и сияющее, тому свидетель. Я был благодарен миру за Мустафу и благодарен Мустафе за то, что убедил меня поехать. Я смотрел на него, идущего рядом, и видел человека, который знает, чего он хочет. И сам ужасно хотел быть человеком, который знает, чего хочет.

Я подумал, не рассказать ли ему свой сон. Мустафа обожал сны и любил их толковать. «Когда состарюсь и покончу с делами, – разоткровенничался он как-то в Эдинбурге, – буду говорить только на три темы: идеи, еда и сны».

С каждым шагом мир расступался, открывая нам путь, и все же сама улица – фонарные столбы, автомобили, автобусы и витрины магазинов, лица прохожих, красота некоторых женщин и решительность некоторых мужчин – как будто предупреждала насчет этого дня, что все последующие дни будут зависеть от него, что именно этот день, более чем любой иной, есть начало будущего. И потому, помимо смутного дурного предчувствия, я испытывал жгучую надежду, лютый оптимизм, что все возможно. Это будоражило и пугало.

Сегодня, бредя по тем же самым улицам Сохо, я жалею, что ничто меня не задержало тогда. Я по-прежнему верю, что если бы только прервал наш безудержный импульс – заглянул в кафе или притормозил на перекрестке, прищурился на солнце или рассказал Мустафе свой сон, изложил во всех подробностях, – мы могли бы избежать того, что должно было произойти.

Ноги несут меня в Чайна-таун. Там мы с Мустафой оказались тем утром.

– После демонстрации, – сказал он, озираясь на суету вокруг, – давай придем сюда.

– Но наш автобус отходит в три, – напомнил я.

– Да и хрен с ним, давай задержимся еще на денек, отпразднуем.

– Отличная мысль, – согласился я, и мы дружно хохотнули, коротко и сдержанно. – Никогда не пробовал китайской еды.

– И я тоже.

– Итак, с ужином решено, – сказал я. – И давай не будем задерживаться на демонстрации.

– Нет-нет. Пару минут, исполним свой долг и убираемся к чертовой матери оттуда.

– Точно, – согласился я, и мы опять хохотнули, на этот раз нарочито, чтобы приглушить то, что высвободил предыдущий взрыв смеха.

Внезапно мы очутились на Лестер-сквер. О, эти площади, о которых мы наслышаны. Мы остановились, огляделись, восторгаясь огнями, нарастающим шумом, пробуждением гиганта, вытягивающего свои конечности. Но мы опаздывали, пора было двигаться дальше. Мы торопливо обсуждали планы на вторую половину дня, на вечер, ночь, следующий день, и все это с ноткой лихой дерзости в голосе. Спросили, как пройти на Сент-Джеймс-сквер, но, свернув несколько раз, совсем заблудились. Спросили еще, и нам сказали, что это совсем в другой стороне. Я преисполнился надежды. Может, мы вообще ее не найдем или доберемся туда, когда все закончится. Я воображал, как годы спустя мы будем вспоминать, что у нас были добрые намерения, но из-за плохого знания города мы заблудились. И представлял, как описываю нас, юных, храбрецами и произношу слова «невинность склонна рисковать», а потом там же решил – нет, лучше сказать «наивность»: «наивность склонна рисковать». Но тут мы уже вернулись на Хеймаркет, ровно к тому месту, где автобус высадил нас накануне вечером. Свернули на Чарльз-стрит, пересекли Риджент-стрит-Сент-Джеймс. Оттуда видны были высокие деревья в центре Сент-Джеймс-сквер. Сегодня вечером, когда я вхожу на площадь с той же стороны, те же самые верхушки деревьев колышутся на фоне темного неба. Но