Даурия - Константин Федорович Седых
Уже начало смеркаться, когда пробирающихся гуськом путников окликнул голос невидимого человека:
– Стой! Кто идет?
– Фрол Бородищев из Курунзулая.
– Фрола знаем. А еще кто?
– А еще два добрых молодца, которым, кроме вашей дыры, некуда податься.
– Проезжайте! – разрешил тот же голос.
В боковом ущелье, под скалой, похожей на гигантский гриб, стояли на полянке сделанные из корья балаганы. У балаганов пылал большой костер, над которым висел на трехногом тагане чугунный котел. Возле костра сидели на бревне два человека: китаец и русский. Китаец спускал в котел галушки, а русский, с едва пробивающимися темными усиками и веснушками на скуластом лице, растягивая гармошку, задумчиво напевал низким рыдающим голосом:
По диким степям Забайкалья,
Где золото роют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная,
Тащится с сумой на плечах…
Фрол и его спутники были от костра не далее чем в десяти шагах, когда гармонист заметил их. Он сразу вскочил на ноги и, повернувшись к балаганам, закричал во все горло:
– Ребята, Фрол Леонтьевич приехал! Да не один, а с пополнением! – Поставив гармошку на землю, он кинулся к Фролу, поздоровался с ним за руку, а потом обратился к Роману и Федоту: – Добро пожаловать, хлопцы. Честь имею представиться: Васька Добрынин, любитель чужого табака и даровой водки. Если у вас есть и то и другое, тогда еще раз здравствуйте.
Из балаганов дружно повысыпали коммунары. Вдруг один из них, в желтой, выгоревшей гимнастерке с расстегнутым воротом, бросился к Роману и Федоту. С великим изумлением они узнали Семена Забережного. Семен поочередно расцеловался с ними и закричал, обращаясь к коммунарам:
– Ведь это, братцы, мои посёльщики! И надо же такому случаю случиться…
– Ну, давай тащи их сюда, – сказал Семену высокий коммунар в потертой кожаной тужурке, накинутой поверх нижней белой рубашки.
Когда Роман и Федот подошли к нему, он взял руку под козырек:
– Бородищев, староста лесной коммуны.
– Улыбин.
– Муратов.
Невольно подтянулись, здороваясь с ним, Роман и Федот.
– Откуда, товарищи, прибыли?
– Были с Лазо на Прибайкальском фронте, – ответил Роман. – Оттуда отступили с ним до Урульги. С Урульги пошли с эскадроном аргунцев в свои места, но по дороге из-за собственной глупости попали в плен к семеновцам. Было нас в эскадроне сто четырнадцать человек, а живых остались только мы двое… – и Роман рассказал по порядку о всех дальнейших приключениях.
– А как в Курунзулай попали?
– Случайно узнали о вашей коммуне.
– Ну что же, товарищи, раз вас знает Семен, мы вас принимаем в коммуну. Только считаю нужным предупредить: у нас дисциплина строгая, – сказал Бородищев и пригласил их отведать коммунарских галушек.
Назавтра Роман и Федот вместе с другими уже рубили лес для землянок, которые решено было на совете коммуны построить до больших холодов. А по вечерам Бородищев вел с коммунарами беседы или читал им вслух революционные брошюры и книги. Узнав, что Федот Муратов и Семен Забережный люди малограмотные, поручил он Роману и Ваське Добрынину обучать их чтению и письму и строго взыскивал с тех и других за каждый пропущенный урок. Наказание было простое: начистить котел картошки или нарубить полсажени дров. Снисхождения он не знал.
Скоро в коммуну приехал борзинский рабочий, коммунист Семенихин, хорошо знавший устройство пулеметов и гранат. Бородищев сказал ему:
– Вот, Иван, даю тебе полтора месяца сроку. Обучи каждого из нас владеть пулеметом и гранатой, как владеешь сам.
И в часы, свободные от работ и политзанятий, коммунары учились владеть оружием.
22
В знойный день на исходе августа Сергей Ильич обтягивал шинами скат колес у кузнеца Софрона. Кузница стояла на широкой луговине, недалеко от ключа, к которому с трех сторон сбегались узкие переулки. Под вечер в переулке, ведущем в Подгорную улицу, появились вооруженные всадники. Было их человек двадцать. Не успели всадники поравняться с часовенкой у ключа, как признал в них Сергей Ильич посёльщиков, ушедших весной на Семенова. Уверенный, что с ними возвращается и его Лешка, поспешил он от кузницы на дорогу. Он уже знал о перевороте в Сибири, о том, что разбитый, но недобитый Семенов все-таки занял Читу, и теперь предвкушал удовольствие посмеяться над красногвардейцами.
Опередив всю группу шагов на сорок, ехали гвардеец Лоскутов и Митька Каргин. Потные понурые кони их часто водили запавшими боками и шли через силу. Можно было сразу определить, что всадники отмахали на них за последние сутки большой перегон. Гвардеец и Митька поклонились Сергею Ильичу. Не ответив на приветствие, он насмешливо спросил:
– Ну что? Посыпали вам перцу на хвост?
– Посыпали, – хмуро оскалился гвардеец и, спеша проехать, хлестнул нагайкой по угловатому крупу коня.
Тогда Сергей Ильич обратился к Митьке, который попридержал своего рыжего строевика:
– Алексей мой с вами катит? Что-то не вижу я его.
Митька вздрогнул, переменился в лице, но отвечать не спешил:
– Чего молчишь, вояка? Язык отнялся?
Митька уставился глазами в землю и с трудом произнес:
– Алеху, дядя Сергей, убили…
– Да что ты? Что ты говоришь?! – не своим голосом закричал Сергей Ильич.
Митька нагнулся и, воровато косясь на подъезжающих казаков, зашептал скороговоркой:
– Свои убили… Побежали Алешка с Петькой Кустовым к Семенову. Петька убежал, а Алеху Сенька Забережный наповал сразил.
Сергей Ильич схватился за голову и как стоял, так и сел на обочину дороги. Митька пошмыгал носом, вздохнул и поехал прочь.
В тот день Дашутка и Милодора с двумя наемными поденщиками катали в завозне войлочный потник. На широкий брезент от палатки ровным слоем разостлали они промытую в щелоке сыроватую черную шерсть. Тщательно выровняв шерстяной квадрат, выложили посередине его из белой шерсти круг и в каждом углу такие же звезды. Но и этого показалось мало богатой на выдумку Дашутке. Белый круг она превратила в лунообразное человеческое лицо, изобразив на нем клочками рыжей шерсти тонкие брови, косо прорезанные глаза и широкий рот с загнутыми кверху уголками губ. Потом завернули в брезент и, часто смачивая водой с голика, стали катать прямо на полу. С каждой минутой потник становился плотнее и крепче. Когда потник был готов, его понесли на речку. Там
